BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
Июль 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Июн    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031  

Песня колёс. Йордан Йовков.

ПЕСНЯ КОЛЕС

Далеко разнеслась слава о Сали Яшаре, знаменитом тележном мастере из Али—Анифе. Не бывало еще в Али—Анифе такого мастера, да кто знает, будет ли когда. Об окрестных селах и говорить нечего: там таких не видывали. Не было такого мастера даже в городе, а ведь город этот лежал посреди бескрайней равнины, и от него лучами в разные стороны расходились дороги, и с незапамятных времен жили в нем самые прославленные умельцы — мастера тележного дела. Но, бывает, случается так. Всех превзошел Сали Яшар, потому что был у него дар от бога. Появился он в этих местах случайно, как случайно появляются в селах те знаменитые знахари, что вылечивают самые тяжелые недуги и иной раз какими-нибудь травами, куском раскаленного железа или просто несколькими словами возвращают жизнь многим умирающим.
И впрямь было в Сали Яшаре что-то, делавшее его похожим на этих людей. Как всякий кузнец, был он человек здоровый и сильный, а нравом — добрый, тихий, задумчивый. Говорил он мало, но то немногое, что слышали от него, было всегда умно, ясно, обдуманно; и тем, кто слушал его, всегда казалось, что в глазах Сали Яшара остается еще много чего-то недосказанного, затаенного, скрытого. Будто в душе его был другой, невидимый кузнец, который тоже работал, тоже ковал, и только искры и отблески этого внутреннего огня светились в задумчивых глазах Сали Яшара. Это был простой человек, с грязными от работы руками; он ковал железо, мастерил телеги, а имел вид мудреца и невольно внушал уважение даже тем, кто его не знал и ничего не слыхал об искусных его руках.

Была у него привычка, хорошо известная односельчанам: каждый вечер, незадолго до захода солнца, в час, который всякому показался бы слишком ранним, Сали Яшар разом прекращал работу и закрывал мастерскую. Ученики и подмастерья наскоро умывали перепачканные углем лица и расходились. Никакие уговоры, никакие просьбы не могли заставить Сали Яшара задержаться дольше и закончить работу, какой бы срочной она ни была.
— Сделаем, — говорил он. — И завтра будет время, и завтра божий день. — Произносил он это кротким, но твердым голосом, а сам, казалось, был уже где-то далеко, отрешившись от всего, забыв обо всем, погруженный в ту странную задумчивость, которой полны были его глаза, скрытые под густыми бровями. И, накинув что-нибудь на влажные от пота плечи, он спокойно отправлялся домой, немного сгорбившись, задумчиво глядя себе под ноги. А люди, встречая его, почтительно с ним здоровались, удивленно смотрели ему вслед и думали: „Должно быть, мука какая гложет сердце Сали Яшара, и спешит он домой не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы остаться наедине с самим собой и своими мыслями“.
А в сущности никто так не ощущал сладости отдыха, как Сали Яшар. Вернувшись с работы, он усаживался на скамью у дома, сидел один и глядел в поле. Ему приносили кофе, и он отдыхал, куря одну за другой свои цигарки. Усталость приятным ознобом уходила из его тела, и, ни о чем не думая, Сали Яшар радовался тому, что было перед его глазами. На зеленых полянах, наполовину потонувших в тени, наполовину залитых солнцем, паслись овцы; тянулись к селу белые цепочки гусей; жеребята, отделившись от своих табунов, с веселым ржанием, разметав гривы, носились друг за другом. Последние лучи уходящего солнца, казалось, опьяняли ласточек, и они то проносились у самой земли, то вдруг стрелой взмывали ввысь. Спокойные и важные аисты возвращались к гнездам. Сали Яшар смотрел, как они кормят своих птенцов, как потом отлетают в сторону, пробормотав что-то про себя, и, закинув головы, словно обращаясь к небу и богу, принимаются громко и торжественно щелкать своими длинными клювами. В тот же миг из-за потонувших во тьме садов, над которыми мерцала вечерняя звезда, раздавался крик муллы, и Сали Яшар поднимался, чтобы совершить молитву.
Спустя некоторое время Сали Яшар снова сидел на скамье, дивясь происшедшей перемене: мрак окутал поле, и теперь там ничего уже нельзя различить, а на горизонте, среди рваных облаков пыли, показался месяц — большой и красный, как кусок раскаленного железа. Наставал час, когда Сали Яшар переставал смотреть вдаль и погружался в свои размышления. Правы были люди из Али—Анифе: неотступная мысль мучила Сали Яшара, и каждый вечер в одно и то же время он возвращался к ней.
Дела его шли хорошо. Некогда бедный простой кузнец, теперь он стал знаменитым мастером, к которому приезжали с заказами из самых отдаленных мест. Работы было хоть отбавляй. Сали Яшар не любил никому отказывать, да и чем больше было работы, чем больше нужно было спешить, тем веселей шло дело. В нем пробуждались неведомые для него самого силы, он загорался, работал со страстью, с увлечением, рука становилась уверенной, глаз — точным; и железо под его молотом неожиданно приобретало такие совершенные формы, какие он не сумел бы ему придать и при самой медленной и кропотливой работе. Именно такой труд был по душе Сали Яшару. И из его рук выходили такие телеги! Просто чудо: легкие, того гляди, сами покатятся, нарядные, красивые, как молодицы, с узорами и красками, горевшими, точно распустившиеся цветы. Но самое удивительное в этих телегах — это звуки, которые они рассыпали на ходу. Казалось, в их железных осях была скрыта какая-то музыка. Как мастерил их Сали Яшар, одному богу известно, но его телеги не громыхали, не дребезжали, как другие, а пели по дорогам.
Пели телеги, будто рассказывая о том, что человек может быть очень богат и в то же время очень несчастен. И впрямь, на что оно нужно было Сали Яшару, его богатство? Пришло оно чересчур поздно. На холме, по правую сторону тракта, где телеги, возвращаясь из города, поют свою мелодичную песню, лежат в могиле два его сына, два сокола. Высокие, грубо обтесанные камни лежат над ними, земля поросла травой, будто никогда и не была тронута лопатой, а куст сирени, что зацветает каждой весной, словно растет там с незапамятных времен. „Ни к чему им мое богатство, — думал Сали Яшар, — да и мне оно не нужно будет в могиле“. Темнота ночи скрывала глаза Сали Яшара, и нельзя было различить, что таится в них. В оцепенении смотрел он в землю и думал: лучше бы он был бедняком, но живы были бы два его молодца — они так и стоят перед его взором, улыбаясь ему своими синими глазами, румяные, широкоплечие.
И тут Сали Яшар принимался думать о том, что он должен совершить какое-нибудь большое, доброе, поистине бескорыстное дело, которое принесло бы счастье многим людям и пережило многие поколения. Совершить то. что. как он когда-то слышал от мудрых седовласых стариков, называют себап*. И приходил ему тогда на память Мурад-бей из Сырнена, который выстроил знаменитую Кралезскую чешму. Да еще какую чешму и на каком месте! Девятнадцать каменных бассейнов, перед ними мощеная, как двор в караван- сарае, площадка; три источника, журча, льют холодную, чистую, как слеза, воду. А вокруг — безрадостное, поникшее поле, сухая потрескавшаяся земля, нестерпимая жара, как в пустыне. Бредут стада, идут люди, стекаются к чешме, а глаза у них горят от духоты и палящего зноя. В обе стороны от чешмы бежит белая дорога, и каждый путник, куда бы он ни шел, свернет к чешме, чтобы напиться. Может, и редко кто выскажет вслух, но в душе у каждого звучат благодарность богу и хвала тому, кто построил чешму на дороге и чье имя вечно шепчут струи трех ключей.
Вот такое же доброе дело хотел совершить и Сали Яшар. Но ведь не везде поставишь чешму — нужно сыскать место. Приходило ему на ум соорудить колодец или мост в каком-нибудь гиблом месте либо выстроить постоялый двор, где могли бы найти приют путники, застигнутые ночью в дороге. Но все это ему казалось или слишком незначительным, или недостаточно почетным. Не зная, что предпринять, он ломал голову над этой трудной неразрешимой задачей. Наконец он спохватывался, что пора идти в дом, и поднимался со скамьи. Побледневший месяц уже стоял высоко в небе.
Вот мимо идет человек, а рядом с ним по земле движется его длинная тень. Стало совсем светло, Сали Яшар видит, что у человека за спиной ружье, и узнает его — это Джапар, ночной сторож.

— Добрый вечер, Сали-уста*, — говорит, останавливаясь, Джапар, и огонек цигарки вспыхивает у него в зубах.
— Добрый вечер, Джапар.
— Хороша погодка!
— Хороша. Вот я и засиделся.
— Ну и луна! Впору белых коней воровать… — шутит Джапар.

Джапар идет дальше, а Сали Яшар направляется к дому. Глядя на светлые пятна, которые золотыми монетками переливаются в тени акаций, он думает о том, что приходит ему на ум каждый вечер, потому что каждый вечер проходит здесь Джапар и перекидывается с ним словечком. Джапар бедный, но славный парень; несколько лет назад он посватался было к дочери Сали Яшара, но та не пошла за него. Много времени прошло с тех пор. Джапар любил поговорить с Сали Яшаром, но старик чувствовал, что под этой приязнью кроется боль и что другие мысли таятся под словами, которыми обменивался с ним Джапар. И в этот вечер, глядя, как уходит он в темноту и как светится его цигарка, Сали Яшар думал, что в душе Джапара до сих пор что-то осталось от прошлого, что горит еще рана, как горит во мраке огонек его цигарки.
Каждый вечер посиживал Сали Яшар на своей скамейке. Но коварен был холодный ветер, дувший с моря. И однажды Сали Яшар простудился и слег. Поначалу он думал, что болезнь пустяковая, верил, что вскоре поправится. Подмастерья продолжали работать; как и прежде, звенели удары их молотов. Но вот Яшару стало хуже, подмастерья не могли уже больше работать одни, и стук молотов внезапно смолк. Это молчание испугало Сали Яшара. Только теперь он понял, что тяжело болен и может умереть. Он не боялся смерти, потому что за всю жизнь успел обо всем передумать, приготовился ко всему. Но, как каждый человек, он был слаб, и мысли его с неодолимой силой возвращались сейчас к тому, что было для него самым дорогим и милым. И он ничего не ждал, не желал ничего другого — только бы увидеть как можно скорее свою единственную дочь. Он любил ее, как любил всех своих детей, она была красива, и ее образ сливался с образом его первой жены, на которую дочь была похожа. А это напоминало ему те времена, когда он был беден и горек был его хлеб, но сам он был молод и счастлив.
Послали нарочного, чтобы сообщить обо всем дочери и привезти ее. Сали Яшар точно рассчитал время, необходимое для дороги, но дочери все не было. Она должна была приехать еще вчера, но вот и сегодня не приехала. Ее все нет, хотя на дворе стоит поздняя ночь. Сали Яшар был добрым человеком и никогда никого не упрекал, но теперь он не в силах был сдержать себя: сердился, кричал, обвинял дочь в неблагодарности. От волнения и тревоги ему в течение дня дважды становилось худо, приходилось брызгать ему в лицо холодной водой, чтобы привести в чувство. Ослабевший, потерявший способность ждать и надеяться, он лежал навзничь в постели; голова его была обвязана белым платком, из-под которого выступали приложенные к вискам две половинки лимона. На полу дремала его старуха жена, тоже обессилевшая от усталости.
А ночи снова стали теплыми. Окна были открыты, во дворе чернели акации, а сквозь их листву струился белый свет месяца. Тихо было в селе, даже лая собак не слышно. Только время от времени пролетит сова, и плаксивый крик этой птицы зловеще пронижет темноту ночи, будто зов самой смерти. Затем снова все стихало, лишь чернели ветви акации, повисшие в серебряной паутине лунного света. Как ни напрягал слух Сали Яшар, он ничего не слышал, кроме какого-то неясного шума, и вскоре понял, что это стучит кровь в висках.
Внезапно он вздрогнул: где-то катилась телега. Она постукивала тяжело и глухо, взбираясь, должно быть, на какой-нибудь пригорок; но вот она прогромыхала под гору, замолкла и, наконец, выехав на равнину, быстро покатилась и запела! Сердце у Сали Яшара забилось. Он приподнялся в постели, прислушался. „Это Шакире, — подумал он, — это она!“ Не могло быть сомнения — о том говорили ему и металлические звуки, которые звенели в ночи, летели из-под колес, как белые птицы, и, проникая сквозь листву акаций, струились вместе с лучами месяца; они входили в окна, неся с собой блеск знакомых глаз, знакомую улыбку, говоря: „Едет! Едет!“
Что-то теплое и нежное поднялось в груди Сали Яшара. Он попытался встать. Кровать заскрипела под ним, и жена проснулась.

— В чем дело? — спрашивает она, глядя на него с испугом.
— Вставай, Шакире едет.
— Шакире? Неужели? Где?
— Слушай! Телега…
— Эх, телега… Сколько телег проехало!..
Но глаза Сали Яшара горят, и его повелительный жест заставляет ее замолчать.
— Слушай! — повторяет он, показывая рукой на окно.

Затрепетали листья акаций, расплетая паутину лунных лучей, в окна каплями теплого дождя хлынула веселая песня колес. Телега уже совсем близко. Ясно
слышно, как она направляется к их двору, останавливается. Фыркают усталые кони, раздаются мужские голоса, и среди них голос Джапара. А вот и шаги за окном, под самыми акациями, и голос Шакире! Старуха бежит к дверям. Две слезы показываются на глазах Сали Яшара, теплыми струйками катятся по лицу и падают на землю…

Прошло больше месяца. Сали Яшар давно выздоровел и работал в своей кузнице. Он остался жив потому, что, как сам говорил, смерть приходит не тогда, когда к ней готовишься, а когда меньше всего ее ждешь. Но обо всем этом он уже больше не думал. Страдания и боль быстро забываются, стоит лишь вернуться здоровью.
Дочь его несколько дней тому назад уехала, и сейчас Сали Яшар, как и прежде, сидя каждый вечер на своей скамейке, больше всего думал о ней. Сколько радости принесла она в его дом! До ее приезда большой просторный дом, выстроенный Сали Яшаром с расчетом, что в нем будет жить много народу, и защищенный от любопытных глаз высокой колючей изгородью, походил на гробницу. Тихо было вокруг, пустынно, мертво. Только немощная, больная старуха жена, которая бродила взад и вперед, словно привидение, да сам он — редкий гость в собственном доме.
Но вот явилась молодая, красивая женщина; она ходила по комнатам, бегом спускалась по лестнице, гуляла под акациями и, озаренная солнцем, а потому еще более прекрасная, выходила в сад и останавливалась среди роз. Слышалась песня, звучал смех — дом ожил. Многим может господь одарить человека, но нет дара драгоценней, чем красота. Что ни скажет Шакире — все красиво, что ни сделает — хорошо. Они сам, можно сказать, выздоровел потому, что этого пожелала Шакире. А стоило ей пожелать чего-нибудь, и все казалось и становилось возможным.
Словно ребенок была Шакире, жить не могла без игр и развлечений. Когда все в доме было вымыто и прибрано, она принялась рыться в старых брашовских сундуках, где хранились тяжелые, дорогие старинные одежды — наряды ее матери, первой жены Сали Яшара. Резвая, шаловливая, она затеяла каждый день наряжаться то в один, то в другой убор. Для нее это было не более чем забава, а у Сали Яшара сжималось сердце, потому что перед его глазами вставали воспоминания и видения другого времени, иных дней.
Однажды, вот так нарядившись, она вошла к нему с разноцветной пряжей и мотком золотых ниток в руках, села у окна и принялась вышивать платок. Жесткие широкие складки ее шаровар переливались алым атласом, а по золотому шитью синего жилета, облегавшего ее грудь, горели и рассыпались мелкие искры. И, казалось, никогда еще не была она так хороша: тонкие брови дугой, лицо белое, круглое, глаза обрамлены черными ресницами, как темный колос пшеницы остями-усиками. Она молча вышивала свой платок, но было видно, что думает она о чем-то другом, потому что по лицу ее скользила улыбка. Вот заглядевшись на мгновенье в окно, она откусила зубами золотую нитку, потом опять склонилась над своей работой, еще шире улыбнулась и, не глядя на Сали Яшара, спросила:

— А что Джапар? Как он поживает?
Сали Яшар вздрогнул. Показалось ему, что как-то вечером он видел у своего дома огонек цигарки Джапара.
— Да ничего, — произнес он, помедлив, — живет…

Улыбка сбежала с красивого лица Шакире, пальцы с накрашенными хной ногтями забегали еще проворней; она тихонько что-то запела, и то ли впрямь такой была ее песня, или Сали Яшару только так показалось, но он будто увидел перед собой зеленые поля и новые телеги, которые катятся, катятся и поют, убегая куда-то далеко, далеко…
Многое еще вспомнилось Сали Яшару, и все это было связано с Шакире. Растроганный, умиленный, он невольно вспоминал тот тяжкий час, когда лежал он больной, думал, что умрет, и, вдруг услышав, как позвякивает телега, понял, что едет Шакире. Да, то была ее телега, певшая в лунном свете, телега, которую он не мог забыть! С такой силой вновь переживал Сали Яшар горечь и радость этого часа, что слезы, как и тогда, застилали его глаза.
Осенью, в один из тех дней, когда мягко светит солнце, а небо синее-синее, и в воздухе серебряными нитями носится паутина, Сали Яшар сидел на своей скамье; вдруг он заметил, что к нему приближается Джапар с ружьем за спиной. Сали Яшар сразу заметил, что в Джапаре произошла какая-то перемена. Он был гладко выбрит, русые усы тщательно подстрижены и подкручены, феска лихо сдвинута набекрень. Стройный, широкоплечий, он шагал гордо, и пуговицы на его щиколотках были высоко расстегнуты. Сали Яшар не любил щеголей, и, когда Джапар, поровнявшись с ним, поздоровался, он нахмурил брови и ответил на приветствие, даже не взглянув в его сторону. „Сдается мне, — думал при этом Сали Яшар, — что как-то вечером видел я огонек цигарки этого малого под нашими акациями у плетня, видел, как Шакире возвращалась через двор оттуда. Уж не беседовал ли он тайком с моей дочерью?»
— Ну что, Джапар? — спросил немного погодя Сали Яшар, стараясь казаться спокойным. — Что нового?
А то нового, — ответил Джапар, прислонив ружье к стене и присаживаясь, — то нового, что вчера вечером вернулся Чауш Ибриям.
— Да ну! — удивился Сали Яшар. — А ведь болтали, что на него напали по дороге, убили?
— Болтать болтали, а вот вернулся. Своими глазами видел.
Джапар явно собирался рассказать всю историю. Но прежде свернул цигарку, закурил и только после этого начал рассказывать — медленно, с теми подробностями, которыми крестьяне любят пересыпать свою речь.
— Пошел я вчера вечером, — начал он, — на гумно Каса-Османа. Там что-то собаки залаяли. Пойду, думаю, посмотрю, в чем дело. Но никого там не было, и я присел под бузиной на камень отдохнуть. Было, должно быть, уже поздно, уже зажглась вечерняя звезда. Вдруг слышу: динь-динь… телега едет. Прислушался: далеко, за кладбищем, но так ясно слышно: поет, поет себе…
Джапар помолчал, устремив вперед задумчивый взгляд.
— Да что говорить, Сали-уста, такое уж мое занятие: сиди всю ночь напролет. А ночь долгая, нелегко высидеть до утра. Смотрю по сторонам, забудусь — глядишь, время-то и проходит. А то сижу, прислушиваюсь к стуку телег. И знаешь, Сали-уста, таких телег, как ты делаешь, нигде нет: у каждой свой голос, каждая на свой лад поет. Сижу я, слушаю и говорю себе: „Вот это — Мурада, это — Халиолу Ешрефа, это — Карани…“ Так вот, значит, вчера вечером, когда услышал я, что едет телега, слушал-слушал, да и решил: ведь это телега Чауша! Ничьей другой быть не может! И правда, скоро зашлепали босые ноги, гляжу — чернеет паранджа, идет женщина, а с нею дети, скулят, как кутята, плачут. Узнал я жену Чауша. „Отец ваш едет“,—говорит она детям. А телега звенит, звенит все ближе, ближе… Прямо я тебе скажу, Сали-уста,-вздохнул Джапар,— растрогался я, всплакнул. Ах, большая радость, большой праздник был вчера в доме Чауша.
Взволнованный до глубины души, Сали Яшар смотрел в землю, молчал и думал. Он не проронил больше ни слова, и Джапар, посидев еще немножко, взял ружье и собрался идти.
— Сали-уста, — сказал он, — телеги, что ты мастеришь — истинный себап. До чего хорошо все-таки, когда возвращаешься домой, а тебя издали заслышат и выйдут встретить!
Слышал или нет те слова Сали-Яшар — кто знает? — но он ничего не сказал и сидел все так же задумавшись, окутанный густым дымом цигарки.
На другой день Сали Яшар был в своей кузнице и, что случалось с ним редко во время работы, раза три подряд ставил свой молот на наковальню и, скрестив руки, опершись на него, подолгу стоял в задумчивости, а мехи тем временем работали. В первый раз он припомнил все, что рассказал Джапар о возвращении Чауша. Во второй — вспомнил он, как сам услышал звон приближающейся телеги, когда приехала Шакире, и при этом, как всегда, прослезился. А когда в третий раз Сали Яшар оперся на молот и задумался, он будто сквозь сон увидел тысячи телег, которые катятся и поют по дорогам, а из низких домишек, над которыми вьется вечерний дым, выходят с детьми на руках женщины; другие дети, постарше, бегут рядом, и все идут навстречу телегам встречать своих…
Никогда еще Сали Яшар не испытывал такого волнения и такой радости. „Аллах! — прошептал он про себя и схватился за голову. — Как я был слеп и глуп! Какую чешму, какие мосты я собирался строить?
Себап? Благодеяние? Да есть ли большее благо, чем то, которое я творю? Телеги — вот что я должен делать! Телеги!“
— А ну, ребята! — закричал он. — Живей!
И зазвенели молоты по наковальням, полетели искры от раскаленного железа! Хотя ученики и подмастерья Сали Яшара привыкли видеть его лихорадочное увлечение, они все же поглядывали на него с удивлением и улыбались.
В тот же день после обеда Сали Яшар вышел из дому и, широко шагая, глядя, как всегда, под ноги, направился к хибарке на краю села, где жил Джапар. Он застал его, когда тот разбирал и чистил ружье, — рукава закатаны, руки вымазаны в масле. Джапар немало удивился, увидев, что Сали Яшар идет к его дому. Но еще больше растерялась и смутилась мать Джапара — старая, дряхлая женщина.
Пили кофе, говорили о том о сем. Наконец, когда они остались одни, Сали Яшар, нерешительно, запинаясь и с трудом подбирая слова, проговорил:
— Джапар, много раз я думал о тебе, сынок. Я вижу, ты тоже трудишься, спору нет, не сидишь сложа руки… Что правда, то правда. Но дело делу рознь. Все же лучше бы тебе обзавестись клочком земли и работать на ней, как все люди. Вот у меня есть… Хочу тебе помочь… Для меня не в тягость. Возьми! — проговорил он решительно, чтобы покончить с трудным разговором, и подал Джапару кошель. Но Джапар и не подумал его взять. Он только смотрел на старика и молчал, а синие глаза его чему-то смеялись. Возьми, повторил Сали Яшар. — Вернешь, когда сможешь. Купишь себе клочок земли, будешь работать.
Джапар взял кошель, но не потому, что его убедили слова Сали Яшара; просто не хотелось ему обижать старика. Он пересчитал деньги, чтобы показать, что берет их взаймы.
— Ну вот, — с облегчением произнес Сали Яшар. — А женишься, я сделаю тебе телегу! Только обзаведись семейством.
— Я никогда не женюсь, — мрачно сказал Джапар. — А деньги возьму, раз ты так хочешь. Гм… Странно что-то… Ведь ты, Сали-уста, чешму, кажется, собирался строить.
— Оставь! — прервал его Сали Яшар, поднявшись. — Никакой чешмы я строить не буду. Телеги буду делать. Вот что.

Довольный вернулся Сали Яшар в кузницу. Почему он поступил так — в этом он не хотел, да и не мог разобраться. Но он привык за время болезни подчиняться своей дочери, и сейчас ему казалось, что он исполняет ее желание; он видел ее одобряющий взгляд, ее улыбку.
Сали Яшар продолжал мастерить свои телеги. Они пели теперь еще красивее, чем прежде. И Сали Яшар делал это не только ради доброй славы, но и потому, что был убежден: этим он оказывает людям то великое благодеяние, о котором он так много думал.

Но когда месяца через два его постигло новое несчастье, оно затронуло его не очень глубоко. Умер его зять, и Шакире осталась вдовой. Она вернулась к Сали Яшару, и никто не удивился и не осудил за то, что она вскоре после смерти мужа вышла замуж за Джапара.
Сали Яшар трудился теперь над телегой, обещанной новому зятю. Все было готово, пришел черед испытать, какие звуки будет рассыпать эта телега, прослушать, какую песню будут петь ее колеса. Тайна поющих телег Сали Яшара заключалась в том, что внутрь, между колесом и осью, он клал по стальному диску, колесо прилегало не плотно, и диск, ударяясь то в колесо, то в ось, издавал звуки, которые, переплетаясь со звучанием других колес, создавали целую мелодию. Все это было очень просто, и если был тут какой-то секрет, то только в сплаве, размерах и форме дисков. А секрет этот был известен одному Сали Яшару.
Эти диски, которые он делал для телеги Джапара, и собирался сейчас испытать Сали Яшар. С молотом в руке он остановился перед ней и задумался. Поистине мудрецом был Сали Яшар, многое видел, многое пережил, но было ему ясно одно: страданиями и горем полон этот мир, но все же есть в нем нечто прекрасное, что стоит надо всем, — это любовь. Вот на этой телеге будет возвращаться Джапар, а Шакире выйдет встречать его. Значит, эта телега должна петь! И Сали Яшар принялся постукивать молотом по дискам, вслушиваясь, внимательно ловя каждый звук, проверяя каждое созвучие…

* Себап (арабск.) — у мусульман — дело, угодное аллаху; доброе дело.
* Сали-уста (турецк.) — мастер; обычно употребляется лишь с собственным именем.

Йордан Йовков. 1924г. Перевод М. Михелевич и Т. Колевой.