BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
Апрель 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Мар    
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Первые дни болгарской свободы

Первые дни болгарской свободы.

15 іюня 1877 года русскія войска побѣдоносно перешли Дунай при Систовѣ. Десять дней спустя князь Черкасскій позвалъ членовъ распущеннаго бухарестскаго комитета къ себѣ на квартиру. Жилъ онъ въ простомъ домикѣ, затерявшемся въ одномъ изъ отдаленныхъ концовъ румынской столицы. Стояла ужасная жара. Князь вышелъ къ намъ въ переднюю, въ жилеткѣ, съ разстегнутой на груди рубашкой. Это былъ полный человѣкъ съ румянымъ, здоровымъ, красивымъ лицомъ, съ энергическимъ взглядомъ и нервною рѣчью. Пріемъ былъ холоденъ, даже суровъ. Черкасскій объявилъ, что онъ призвалъ насъ съ цѣлью отправить въ качествѣ „переводчиковъ“ къ разнымъ русскимъ корпусамъ въ Болгаріи и при этомъ съ натискомъ замѣтилъ, что за нашимъ поведеніемъ тамъ будутъ слѣдить…
Стефанъ Стамбуловъ обидѣлся:
— Я не хочу служить!
— Хорошо, вы будете состоять подъ надзоромъ!
— Я записался въ ополченіе, — сказалъ Олимпій Пановъ.
Князь кивнулъ головой и ушелъ въ свою комнату.
На другой день я отправился въ Систово переводчикомъ, но не при корпусѣ, а при губернаторѣ „Систовскаго санджака“. Повидимому, князь нашелъ меня очень миролюбивымъ и тихимъ человѣкомъ и назначилъ меня подальше отъ свиста ядеръ. Въ Зимницу мы прибыли въ нестерпимую жару и на слѣдующее утро переправились черезъ Дунай на лодкѣ. Между моими спутниками былъ и Олимпій Пановъ, который ѣхалъ догонять ополченцевъ. Помню, съ какимъ восторгомъ приближались мы къ освобожденному Систову; мы пили горстями мутную воду Дуная, „свободную воду“ Дуная, какъ мы говорили.
Найденъ Геровъ, новоназначенный губернаторъ Систовскаго санджака, прибылъ нѣсколько дней спустя, и я съ другими сослуживцами представился ему. Знакомый съ русской литературой еще съ шестнадцатилѣтняго возраста, я считалъ себя предопредѣленнымъ самою судьбою служить переводчикомъ. Но Геровъ схватился за волосы, когда услышалъ мой русскій языкъ, который не былъ въ ладахъ ни съ одной изъ русскихъ грамматикъ и сдѣлалъ меня писцомъ. Такимъ образомъ я имѣлъ честь образовать послѣднюю ступень канцелярской лѣстницы (Драганъ Данковъ былъ тогда вице-губернаторомъ).
Я имѣлъ честь быть и однимъ изъ первыхъ болгаръ, которые образовали канцелярскій персоналъ и первое зерно болгарскаго чиновничества. Богъ благословилъ это зерно, и цѣлая Болгарія покрыта теперь роскошно расцвѣтшею нивой питомцевъ 20-го числа.
Счастливо было положенное нами начало!
Но возвращусь къ предмету своихъ воспоминаній: первымъ днямъ нашей свободы.
Что это были за дни тревожные, необыкновенные, чудные!
Я, какъ сейчасъ, вижу тогдашнее Систово, Систово въ первые два мѣсяца послѣ своего освобожденія. Шумное, говорливое, пыльное, полное кипящей жизни, бурныхъ отголосковъ великихъ событій той войны, въ громахъ которой рождалась наша юная и кровавая свобода, Систово было тогда единственной дѣйствовавшей пристанью на Дунаѣ, находившеюся въ русскихъ рукахъ. Черезъ Систово проходили русскіе полки, которые шли, чтобы подъ громогласпые крики „ура“ вступить въ эпическіе приступы къ Плевнѣ. Систово, обращенное въ военный центръ, главный интендантскій складъ Плевненской и Гурковской арміи, средоточіе всѣхъ путей между Дунаемъ и театромъ военныхъ дѣйствій, стало тѣснымъ для своихъ многотысячныхъ гостей. Всѣ болгарскіе дома были отданы подъ квартиры для русскихъ офицеровъ и солдатъ; училища и церкви обращены въ больницы. Выросли, точно изъ земли увеселительные сады, кафе-шантаны, гдѣ полуголыя нимфы со всего свѣта продавали свои пѣсни и прелести… Цѣна на все поднялась до баснословныхъ размѣровъ; стократно увеличившіяся потребности вызвали необыкновенный разгаръ спекуляціи. Полуимперіалы и рубли текли рѣкою… Практическіе систовцы еще и теперь вздыхаютъ при воспоминаніи объ этомъ времени…
Пустой и безмолвной оставалась одна только турецкая часть города. Жилища бѣжавшихъ 15 іюня турокъ стояли пустыя, разграбленныя, безъ оконъ, безъ дверей, въ пуху отъ распоротыхъ перинъ и подушекъ внутри. Болгары и систовскіе румыны обошлись съ турецкими жилищами такъ, какъ турки обошлись бы и дѣйствительно обходились съ болгарскими въ обратномъ случаѣ. Намъ надо было сохранить свою славу восточнаго народа…
Въ первые же дни своего пребыванія въ Систовѣ я посѣтилъ тотъ уголокъ дунайскаго берега, гдѣ переправлялись на лодкахъ подъ градомъ ядеръ и гранатъ русскія войска съ Драгомировымъ и Скобелевымъ во главѣ. Все Систово, еще бывшее подъ обаяніемъ великаго событія, которое принесло ему свободу, разсказывало чудеса о геройской неустрашимости и самопожертвованіи русскихъ воиновъ на волнахъ Дуная и на берегахъ его, гдѣ оно было трепетнымъ зрителемъ происходившаго. 15-го іюня ни одного турецкаго солдата, ни одного турка не осталось уже въ Систовѣ и укрѣпленіяхъ. Въ тотъ день сами систовцы еще не вѣрили, что они будутъ свободны. Въ одно мгновеніе на всѣхъ болгарскихъ воротахъ появились кресты. Фески исчезли. Всякій надѣвалъ на голову, что попало: шляпу, мѣховую шапку, колпакъ. Многіе болгары, у которыхъ не было ни одного изъ этихъ уборовъ, обвязали себѣ голову женскими платками. Я еще засталъ такихъ. Когда появился главный герой дня, Скобелевъ, систовскій аптекарь, Велизаръ Якововъ, встрѣтилъ его горячею рѣчью по-нѣмецки. Скобелевъ отвѣтилъ ему по-русски: —Спасибо вамъ! и спросилъ о гостиницѣ, гдѣ можно было бы поѣсть. Гостиницы въ Систовѣ не было, и его угостили въ одномъ частномъ домѣ.
На другой день Систово имѣло счастье дождаться и императора Александра. Царь прибылъ на лодкѣ въ сопровожденіи главнокомандующаго великаго князя Николая Николаевича, наслѣдника, Горчакова, Игнатьева. Восторгъ былъ неописуемый. Клики, цвѣты, слезы отъ радости. Попъ Христо привѣтствовалъ царя рѣчью. Царь проѣзжалъ по улицамъ, усыпаннымъ цвѣтами, и направился къ церкви. Онъ ѣхалъ на черномъ конѣ возблагодарить Бога за великую побѣду. Мнѣ разсказывали о степени народнаго восторга въ тотъ день. Одни цѣловали ему стремена, матери протягивали къ нему дѣтей, чтобъ онъ ихъ поласкалъ, дѣвушки, рискуя быть растоптанными лошадьми, подносили ему букеты цвѣтовъ. Восьмидесятилѣтній уважаемый старецъ, Иваница Алексовъ, явился передъ лицо императора и воскликнулъ: „Нынѣ отпущаеши раба твоего, владыко!“… и въ тотъ же день умеръ отъ радости. Послѣ благодарственнаго молебна въ церкви царь обнялъ и поцѣловалъ своего брата Николая Николаевича, а народъ въ изступленіи закричалъ „ура“, всѣ лица были мокры отъ слезъ. Царь вынулъ платокъ и отеръ свои глаза: и онъ заплакалъ! Божественныя царскія слезы!.. Послѣ онъ поцѣловалъ руку священнослужителя и представилъ ему наслѣдника.
Подъ впечатлѣніемъ этихъ разсказовъ я написалъ и тогда же напечаталъ на летучихъ листкахъ стихотвореніе: Царь въ Систовѣ, которое начиналось такъ:
Лѣй се, Дунаве славянски,
Въ тие прелестни хълми,
Лѣй се, Дунаве гигантски,
Лѣй се, радостно шуми.
Ти отъ вѣкове тукъ стѣнешъ,
Съ кръвь и сълзи се залянъ,
Шумишь, плѣскашъ и се пѣнишъ,
Като свързанъ великанъ…
Но падна тирана бѣсенъ:
Шуми, Дунаве, шуми,
И подобна мойто пѣсень
Тонъ по-ясенъ приеми!
Лей се, влачи подъ небето Триумфални си вълни!
Бързай, кажи на морето
Що си видѣлъ въ тия дни!
Прошу великодушно снисхожденія у читателя, что привожу эти стихи, столь наивные по чувству и слабые по формѣ: они дороги моей душѣ по воспоминаніямъ, съ которыми они связаны.
Мнѣ не выпало на долю счастья видѣть тогда императора; но я уже видѣлъ его въ Бухарестѣ 14-го мая, когда онъ въѣзжалъ туда, встрѣчаемый стотысячной толпой, среди которой и я,
затерявшись, плакалъ отъ безумнаго восхищенія и, чтобы дать выходъ накипѣвшему въ груди бурному чувству, въ тотъ же день написалъ Оду Императору Александру, гдѣ, въ изступленіи патріотическаго восторга и обоготворенія, говорилъ:
Въ епохитѣ нѣма моментъ по-умиленъ.
Въ исторйята нѣма по-доблестенъ ликъ:
Отъ Цезаря ти си по-славенъ и силенъ
И отъ Александра ти си по-великъ.
Какво тѣ сториха? Прѣвзеха царствата.
Царю! Ти сто ПЖти по-горѣ стоишъ:
Ти ведно съ царствата владѣйшъ и сърдцата,
Тѣ туряха ига, и ти ги трошишъ!
Никогда не изгладится изъ моей памяти обликъ императора Александра. Одѣтый въ бѣлый китель, съ лицомъ красивымъ, блѣднымъ, усталымъ, съ просѣдью въ волосахъ и запыленными бакенбардами, съ взглядомъ орлинымъ, повелительнымъ, но полнымъ благости и невыразимаго величія, статнѣе всей своей блестящей свиты, великихъ князей и генераловъ, онъ сидѣлъ въ коляскѣ съ румынскою княгиней, осыпаемый дождемъ цвѣтовъ и оглушаемый громовыми кликами „ура“…
Поистинѣ счастлива была богатымъ содержаніемъ жизнь тогдашняго поколѣнія. Оно пережило тяжелую борьбу и ужасы, какіе рѣдко выпадали на долю народа; но оно испытало и восторги, какихъ никогда не испытаетъ никакое наше поколѣніе. Всѣ великія событія послѣ освобожденія, какъ ни глубоко ихъ значеніе, блѣднѣютъ передъ тѣмъ чуднымъ мгновеніемъ, когда русскій императоръ, точно воплощеніе лучезарной мечты цѣлой вереницы народныхъ поколѣній, вступилъ на болгарскій берегъ, окруженный обаяніемъ и славою нѣкоего божества, и произнесъ слова:
Да будетъ свободна эта земля!
Новое поколѣніе упрекаютъ въ хладнокровіи, даже равнодушіи при воспоминаніяхъ о великихъ событіяхъ недавняго прошлаго. Виновато ли оно? Оно ихъ не знаетъ, оно ихъ не видѣло, они для него только холодная исторія. Для него болгарская исторія начинается съ освобожденія, въ теченіе котораго оно родилось или выросло, пригрѣваемое теплыми лучами свободы, не испытавъ, не выстрадавъ, не переживъ всего предшествовавшаго, что принесло эту свободу и сопровождало ея рожденіе;
Страшныя и величайшія минуты этого прошедшаго оно не можетъ понять и прочувствовать во всей ихъ полнотѣ и силѣ по мертвымъ книгамъ, какъ прочувствовало прежнее поколѣніе, которое восприняло ихъ отъ своей жизни и носитъ въ своей душѣ неумирающими и свѣжими видѣніями. Да и это ли одно? Развѣ мало помогъ возникновенію и воспитанію въ душѣ молодежи этого небрежнаго отношенія къ минувшему, этого скептическаго духа—и ограниченный шовинизмъ часто въ союзѣ съ политическимъ невѣжествомъ и глупостью?
Не въ далекомъ будущемъ величавый бронзовый образъ Царя-Освободителя передъ Народнымъ Собраніемъ устремитъ свой благородный обликъ въ небо и будетъ говорить будущимъ поколѣніямъ и міру больше и сильнѣе, чѣмъ какая бы то ни было исторія.
Счастлива мысль дать намъ видимый образъ того памятника, который уже давно навѣки воздвигнутъ въ сердцѣ Болгаріи!
А между тѣмъ Систово жило своей обыкновенной кипучею жизнью, наводняемое волнами постоянно приходящихъ и отходящихъ войскъ. Сначала мы жили какъ бы въ безпрерывномъ опьяненіи отъ быстрыхъ побѣдъ русскихъ, которыя приводили насъ въ неописуемый восторгъ. Были уже взяты Тырново, Дрѣново, Елена, Трявна, Габрово; Гурко занялъ Шипку и прошелъ съ нашими соколами-ополченцами черезъ старую Планину, освободилъ долины Стремы и Тунджи и навелъ паническій страхъ на турокъ до самаго Пловдива и Одрина (Адріанополя); генералъ Ериденеръ взялъ Никополь—и мы видѣли, какъ провозили его шеститысячный гарнизонъ, взятый въ плѣнъ вмѣстѣ со своимъ начальникомъ, Келъ-Хасанъ-пашею, который съ головою ушелъ въ высоко приподнятый воротникъ своей шинели, чтобы его не видѣла райя. Русскія войска подвигались впередъ съ стремительностью и силою урагана. Цѣлый свѣтъ, притаивъ дыханіе, смотрѣлъ на эти непрерывные тріумфы.
Болгарія уже свободна, свободна!
Мы ликовали,
Вдругъ мы узнали о первомъ плевненскомъ пораженіи 8-го іюля, которое измѣнило весь ходъ войны. Послѣ начались и другія неудачи въ іюлѣ и августѣ.
Слухъ о второй страшной неудачѣ 18-го іюля произвелъ ѣанику. Я помню ее хорошо.
По городу разнеслась страшная вѣсть: „турки идутъ!“ Говорили, что русскія войска разбиты подъ Плевной, и что Османъ- паша (это имя тогда еще было мало извѣстно) идетъ по ихъ слѣдамъ и приближается къ Систову. Этотъ слухъ повергъ въ безумный ужасъ населеніе. Всѣ потеряли голову; мужчины, женщины, дѣти бросились къ Дунаю, спѣша перейти черезъ понтонный мостъ. Повозки опрокидывались на бѣгу, люди топтали другъ друга. Невообразимое смятеніе настало на улицахъ, переполненныхъ бѣгущимъ народомъ съ испуганными взглядами, съ пожелтѣлыми лицами. Напрасно энергическій градоначальникъ Систова, майоръ Подгурскій, полякъ, одинъ изъ первыхъ, перешедшихъ черезъ Дунай, съ подвязанной отъ боевыхъ ранъ рукой, вскачь носился по улицамъ, стараясь прекратить неурядицу. Русскіе солдаты бѣжали въ противоположную сторону, къ южнымъ высотамъ за городомъ, чтобы попробовать задержать непріятеля. А на берегу толпа давила другъ друга и тѣснилась, стремясь къ спасительному мосту, гдѣ солдаты съ саблями наголо употребляли всѣ усилія преградить ей путь, чтобы она не навалилась на мостъ и не потопила его подъ своей тяжестью. Никто не имѣлъ времени подумать, сообразить, дѣйствительно ли такъ близка и возможна бѣда, которой всѣ боялись, а никто не видѣлъ. Это страшное смятеніе длилось всего только часъ. Скоро успокоительныя извѣстія, что слухъ лживъ, ослабили испугъ. Но этотъ случай еще долгое время волновалъ всѣ умы, а систовцы и теперь вспоминаютъ о немъ съ трепетомъ.
Кровавыя плевненскія неудачи остановили побѣдоносное движеніе освободительныхъ войскъ.. Глубокая печаль легла на лица всѣхъ. Рѣдко получались телеграммы съ поля военныхъ дѣйствій, но содержаніе ихъ скрывалось отъ насъ: мы его читали по лицамъ русскихъ. Цѣнинъ, правитель канцеляріи, молодой русскій съ благородной душой и сердцемъ, говорилъ намъ только со вздохомъ:
— Плохо, плохо, братцы!
Мы съ высокаго берега нетерпѣливо смотрѣли, какъ шли по мосту все новые полки, все новыя войска, съ знаменами, пѣснями, запыленныя, усталыя…
Они шли, шли, шли, и не было имъ краю.
Между тѣмъ начали подходить цѣлыми толпами бѣглецы изъ Ѳракіи, гонимые ордами Сулеймана-паши и башибузуками послѣ отступленія генерала Гурко. Они шли голые, оборванные, несчастные, неся въ душѣ своей скорбь объ утраченныхъ домашнихъ очагахъ, объ утраченныхъ ближнихъ. Эти бѣдные люди не чувствовали, не могли даже чувствовать радости отъ освободительной войны; она выражалась для нихъ въ самомъ ужасномъ разореніи и несчастіяхъ. Они составляли поразительную противоположность съ веселыми, живущими въ полномъ довольствѣ систовцами, освобожденными безъ всякой жертвы съ своей стороны, съ прибавкою еще матеріальныхъ выгодъ, которыя ихъ практическій умъ умѣлъ извлечь изъ новаго положенія дѣлъ…
Я узналъ о судьбѣ Сопота. Башибузуки сожгли его, какъ и Калоферъ, какъ и Старую Загору и другіе города и села на южныхъ склонахъ Старой Планины, въ долинахъ Стремы и Тунджи. Всякій день извѣстія становились мрачнѣе. Скоро до меня дошла вѣсть, что мой отецъ былъ изрубленъ въ Балканахъ башибузуками въ долинѣ Лѣсвица, а моя мать съ нѣсколькими изъ моихъ братьевъ, застигнутая въ тѣхъ же Балканахъ, отведена вмѣстѣ съ другими первыми сопотскими семействами въ плѣнъ, въ Пловдивъ, а послѣ въ молдавскій монастырь у Родопскихъ горъ. Всякій день новые бѣглецы приходили подтвердить мнѣ ужасную истину съ новыми подробностями о мученической кончинѣ моего отца. Когда Цѣнинъ увидѣлъ мой убитый видъ и узналъ о моемъ горѣ, онъ сказалъ мнѣ печально:
— Батюшка, подумайте, что теперь тысячи русскихъ гибнутъ тамъ, при Плевнѣ. Цѣлая Россія въ траурѣ…
Но никто даже на мигъ не сомнѣвался, что русскія войска восторжествуютъ вопреки злорадству и зловѣщимъ предсказаніямъ враговъ славянства. Помню, что среди русскихъ шелъ глухой ропотъ противъ генерала Игнатьева: его упрекали, что онъ представилъ Турцію гораздо слабѣе, чѣмъ она была на самомъ дѣлѣ, что война началась съ недостаточными силами. Другіе бранили генераловъ Криденера и Шильдеръ-Шульднера, за которыми былъ тотъ грѣхъ, что они носили нѣмецкія фамиліи. Слышался ропотъ и противъ Скобелева съ его легендарной уже славой; говорили, что онъ тратилъ много войска для своего военнаго славолюбія; при этомъ забывали, что онъ первый всегда выставлялъ свою грудь навстрѣчу непріятельскимъ ядрамъ. Но въ неудачѣ всегда надо найти кого-нибудь виноватаго…
А новыя силы подходили. Ожидалась императорская гвардія.
Лился цѣлый потокъ солдатъ, обозовъ, непрестанно катились по мосту, гремѣли по мостовой желѣзныя колеса артиллеріи, повозки Краснаго Креста, проѣзжала конница, казацкіе эскадроны съ длинными пиками и надѣтыми на бекрень шапками; скрипѣли интендантскія телѣги, раздавались крики, удары кнута по спинѣ усталыхъ и изможденныхъ лошадей среди невообразимой толкотни на улицахъ.
А административный механизмъ новыхъ учрежденій, пущенный нами въ ходъ, поскрипывалъ, работая кое-какъ. Въ Систовѣ имѣлся и городской совѣтъ, и судебный совѣтъ, и торговый совѣтъ, согласно предписаніямъ временныхъ распоряженій Черкасскаго. Новое положеніе породило новые интересы и стремленія. Болгары, народъ сообразительный, радостно встрѣтивъ свое освобожденіе, умѣли и использовать его, пустившись во всевозможныя выгодныя спекуляціи. Особенно много пооткрылось „мѣняльныхъ лавокъ“.
Духъ свободы придалъ новый обликъ общественной жизни. Русскіе нравы и русскіе обычаи воспринимались во всевозможныхъ своихъ проявленіяхъ. Стали пить чай и начали ходить въ церковь — больше изъ стыда передъ русскими, — при чемъ преклоняли колѣна по русскому обычаю. Вошли въ обращеніе русскія пѣсни Стрѣлокъ, Внизъ по матушкѣ по Волгѣ, Мадамъ Анго стираетъ, — послѣдняя, занесенная кафе-шантанными пѣвицами…, а дѣвушки пѣли новую пѣсню Петки Славейкова: „Русскій царь е на земята“, въ которой былъ слѣдующій прекрасный куплетъ:

Кат’ Русия нѣма втора,
Тъй *) велика на свѣта;
Тя е нашата подпора,
Тя е наш’та висота.

Въ то же время распространилась и ода г. А. Франгя, изъ которой мнѣ припоминаются первые два стиха:

Въ хилядо осемстотинъ седемдесятъ и седемъ
Царь Александръ избави наший народъ бѣденъ.

Бѣдный великій царь! Мы съ горестью воображали себѣ
долгія страданія его любящаго сердца сначала въ Боготѣ, послѣ въ Бѣлой, послѣ въ Горномъ Студнѣ. Онъ переживалъ ужасные дни, проливая слезы надъ страшными жертвами, которыя приносила Россія, готовая принести еще новыя жертвы, чтобы спасти русское имя. Разсказывали намъ, какъ просто и добродушно разговаривалъ онъ съ бѣленскими крестьянами, когда они, покуривая свои трубки, называли его „ваше благородіе“; какъ, чтобы доставить ему развлеченіе, молодыя, нарядныя дѣвушки заводили хороводы передъ его квартирой, а онъ, сидя на треногомъ стулѣ, какіе встрѣчаются въ корчмахъ, съ грустной улыбкой любовался пастушеской сценой.
Всякій день подходили новые знакомые, приходившіе изъ Румыніи, изъ Россіи, бѣжавшіе черезъ Царьградъ и Тріестъ; мы встрѣчались съ ними на постояломъ дворѣ Насты Захаралията, гдѣ мы столовались. Тамъ я увидѣлся съ Любеномъ Каравеловымъ, неизмѣнно краснорѣчивымъ, пріятнымъ и веселымъ собесѣдникомъ, который переносилъ свою печатню въ Тырново; съ профессоромъ Дриновымъ, котораго русскіе прочили въ болгарскіе министры народнаго просвѣщенія, съ Константиномъ Величко вымъ, больнымъ и съ Ламартиномъ въ рукахъ. Отозвался тогда и дѣдо Богоровъ: опъ среди громовъ войны былъ чрезвычайно обезпокоенъ — не дурнымъ ея оборотомъ, а обрусеніемъ болгарскаго языка, и выпускалъ свои брошюры, въ которыхъ ратовалъ за его чистоту. А тогда дѣйствительно языкъ нашъ сильно обрусѣлъ. Всѣ болгары говорили по-русски, т.-е. смѣсью русско- болгарско-церковно-славянскаго языка. Разговорная рѣчь и канцелярская кишѣли руссизмами. Даже турецкія слова принимали русскую форму. „Добъръ день“ замѣнилось „здравствуй“, что осталось и доселѣ; даже ругаться мы стали по-русски (такъ мило намъ было все русское!), „сайбия“ стало „хозяинъ“, „чорбаджия“ — „баринъ“, а нерѣдко и „баранъ“. Происходили непріятныя недоразумѣнія изъ-за языка между освободителями и освобожденными, которые взаимно называли себя братушками — слово, которое въ русскихъ устахъ еще не звучало тогда для йасъ обидою… Много смѣялись надъ одной горожанкою Систова, которая на просьбу квартировавшаго у ней офицера принести ему молока вытащила изъ кладовой старый, покрытый паутиною кринолинъ (по-болгарски: малакофъ), удивляясь, зачѣмъ понадобился русскому такой антикъ. Въ особенное смущеніе приводилъ почтенныхъ систовскихъ дамъ стоявшій на пристани катеръ „Шутка“ (по-болгарски очень неприличное слово); своей безстыдной надписью онъ заставлялъ ихъ краснѣть, когда онѣ выходили погулять по берегу рѣки… А булка (по-болгарски: молодая дѣвушка-невѣста)! Сколько недоразумѣній постоянно вызывало это слово! Мнѣ самому пришлось быть свидѣтелемъ одного изъ нихъ въ корчмѣ Насты. Когда одинъ майоръ за обѣдомъ спросилъ себѣ „свѣжую булку“, добрый Насто, сдѣлавшій уже значительные успѣхи въ языкѣ Пушкина, зналъ, что такое „свѣжая“, но второе слово смутило его, и онъ рѣшительно отказался удовлетворить просьбѣ русскаго офицера.—„Но почему?“—спросилъ тотъ сердито.
— Полиція не позволяетъ, — отвѣтилъ застѣнчиво Наето.
Офицеръ разсмѣялся отъ всего сердца, когда мы ему растолковали, какъ его понялъ нашъ хозяинъ.
А по мосту русскія войска все шли, шли, шли!

*) Тъй = такъ; като = какъ; хилядо = тысяча.

Сиротинин, Андрей Николаевич. Россия и славяне. — Санкт-Петербург : тип. М.М. Стасюлевича, 1913. — XII, 608 с.;