BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
Апрель 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Мар    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30  

Н. П. Игнатьев. Походные письма 1877 года

Книга на сайте: http://militera.lib.ru/db/ignatyev_np/index.html

Игнатьев Николай Павлович. Походные письма 1877 год

Подготовка текста, вступительная статья и комментарии В. М. Хевролиной

Аннотация издательства: Впервые публикуемые письма видного российского дипломата Н. П. Игнатьева, от лица России поставившего свою подпись под Сан-Стефанским мирным договором 1878 г., представляют собой по сути дела дневник, в котором образно и эмоционально запечатлены яркие эпизоды русско-турецкой войны 1877-1878 гг.

Содержание

Н. П. Игнатьев и его «Походные письма 1877 года». В. М. Хевролина.

Письма NoNo 1-21

Письма NoNo 22-40

Примечания

Постраничные сноски

Н. П. Игнатьев и его «Походные письма 1877 года»

3 марта 1998 г. болгарский народ отметил 120-летие своего освобождения от пятивекового османского ига. 19 февраля (3 марта) 1878 г. в местечке Сан-Стефано близ Константинополя был подписан мирный договор между Россией и Турцией, согласно которому создавалось Болгарское национальное государство. От лица России свою подпись под ним поставил бывший российский посол в Турции Николай Павлович Игнатьев. В Болгарии чтут память Игнатьева, его именем названа одна из центральных улиц Софии. На протяжении своей дипломатической и общественной деятельности Игнатьев неизменно отстаивал интересы болгарского народа. Он содействовал созданию самостоятельной болгарской церкви, независимой от греческой константинопольской патриархии, последовательно выступал за автономию славянских провинций Османской империи, за независимость Сербского и Черногорского княжеств.

Н. Д. Игнатьев был одним из выдающихся дипломатов 50-70-х годов XIX в. Более 20 лет он отдал дипломатической деятельности. С его именем связаны многие яркие страницы истории внешней политики России, в том числе установление дипломатических и торговых сношений с Бухарой (1858 г.), заключение Пекинского договора с Китаем (1860 г.), Сан-Стефанский договор (1878 г.), провозгласивший независимость Сербии, Черногории и Румынии и создание Болгарского автономного княжества.

Н. П. Игнатьев родился 17 января 1832 г. в Санкт-Петербурге. Его отец Павел Николаевич Игнатьев — занимал ответственные государственные посты: был директором Пажеского корпуса, санкт-петербургским генерал-губернатором, в 70-х годах — председателем Комитета министров. Н.П.Игнатьев с блеском закончил Пажеский корпус, а затем Академию Генерального штаба, получив при окончании последней большую серебряную медаль. Во время Крымской войны он находился в так называемых образцовых войсках, размещенных на прибалтийском побережье для его охраны и возведения там укреплений. После войны он был назначен военным агентом в Лондон. Одновременно в качестве военного эксперта участвовал в определении новой границы на юге России после отторожения от нее Южной Бессарабии. По настоянию Игнатьева удалось оставить за Россией территории с русским и болгарским населением (Болград и др).

Находясь в Лондоне, Игнатьев основательно изучил историю Англии, ее внешнюю политику, состояние ее колоний. Пристальное внимание его привлекла английская экспансия в Малой Азии, на Аравийском полуострове, в Афганистане. Именно в это время Игнатьев окончательно утвердился во мнении, что Англия является главным врагом России и что, нанеся ей удар в ее азиатских колониях, Россия смогла бы успешно решить свои задачи на Балканах.

В 1857 г. Игнатьев вернулся в Петербург, где целиком отдался среднеазиатским делам. После крымского поражения Россия усилила внимание к Средней Азии, поставив задачу укрепления своих позиций в этом важном в стратегическом и экономическом отношении регионе. В 1858 г. в Среднюю Азию были отправлены три экспедиции с политическими и научными целями. Одной из них — во главе с Игнатьевым — удалось установить дипломатические отношения с Бухарским ханством и добиться благоприятных условий для русской торговли. Вскоре возведенному в чин генерал-майора Игнатьеву было дано другое ответственное поручение — определить русско-китайскую границу на Дальнем Востоке и добиться ратификации Китаем Айгуньского договора 1858 г., согласно которому Россия получала левобережье Амура. Эта задача была блестяще выполнена молодым дипломатом. По подписанному в ноябре 1860 г. Пекинскому договору в Приморье была определена русско-китайская граница, и к России отошла обширная территория до рек Уссури и Сунгача и оз. Ханка. Для русских торговцев в Китае предоставлялись существенные привилегии.

Правительство высоко оценило заслуги Игнатьева. В 28 лет он стал генерал-адъютантом, был награжден орденами Станислава и Владимира. За ним установилась прочная репутация способного дипломата. Игнатьева отличали инициатива и решительность, что ярко контрастировало с действиями большинства дипломатов николаевского времени, нерешительных и безынициативных, не желающих брать на себя какую-либо ответственность. Вскоре он был назначен директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел, а в 1864 г. посланником (с 1867 г. — послом) в Константинополь.

Балканское направление в 50-70-х годах XIX в. было определяющим во внешней политике России. Капиталистическое развитие страны требовало расширения выхода на мировые рынки, в связи с этим особое значение приобретала проблема черноморских проливов, имевшая также и стратегический аспект. Еще в бытность директором Азиатского департамента, Игнатьев выработал свое видение российской политики на Балканах. Главной ее задачей он считал восстановление позиций России, утраченных после Крымской войны. Для этого надо было отрешиться от приоритета принципа защиты православия и перейти к поддержке национально-освободительных стремлений балканских народов. Игнатьев был решительным сторонником создания на Балканах независимых национальных государств при поддержке России. По его мысли, эти государства должны были стать опорой России в этом регионе. Конечной же целью, полагал он, оставалось решение в интересах России проблемы проливов, ведь последние при известных условиях могли быть открыты султаном для военного флота враждебных России держав, что создавало угрозу южному побережью страны.

Игнатьев не исключал возможности прямо договориться с Турцией об изменении режима проливов в пользу России, а в случае сопротивления этому европейских держав допускал даже захват проливов*. Вкратце свою программу он выразил в следующих словах: «Господство России в Царьграде и особенно в проливах, независимость славян в союзе и под покровительством России по мнению каждого истого патриота выражает необходимое требование исторического призвания развития России»**. Эта идея разделялась многими деятелями российского консерватизма, в том числе и славянофилами. Как и они, Игнатьев свято верил в то, что историческая миссия России состояла в собирании славянских земель и ограждении их от агрессии других европейских держав. «В видах ограждения будущности России я считал необходимым, чтобы славянское знамя было исключительно принадлежностью русского царя и чтобы отнюдь не допускать усиления влияния никакой другой державы, в особенности же Австро-Венгрии, на Балканском полуострове», — писал он*. Игнатьев считал необходимым развивать в славянах чувство преданности императорской России с тем, чтобы славянские земли на Балканах служили бы «для нас полным обеспечением для наших оборонительных или наступательных продвижений на юге»**. В национально-освободительном движении балканских народов он видел прежде всего орудие ослабления Турции и осуществления внешнеполитических задач России, хотя не был чужд и гуманным целям.

Уже в начале 60-х годов Игнатьев сформировался как дипломат, поддерживающий принципы так называемой «национальной» внешней политики. Ее сторонники требовали активизации и самостоятельности действий России на международной арене, возрождения ее внешнеполитического могущества. Эти идеи разделяли такие видные государственные деятели, как военный министр Д. А. Милютин, председатель Комитета министров П. П. Гагарин, дипломаты А. И. Нелидов, А. С. Ионин, П. А. Сабуров, генералы Р. А. Фадеев, М. Г. Черняев, Н. Н. Обручев, публицисты М. Н. Катков, И. С.Аксаков и многие другие.

Руководство Министерства иностранных дел во главе с министром А.М.Горчаковым придерживалось иных позиций во внешней политике, предпочитая действовать осторожно и в согласии с европейскими кабинетами. Слишком свежа была память о коалиции держав в период Крымской войны. Путь выхода России из международной изоляции виделся руководителям российской внешней политики в союзе с Германией и Австро-Венгрией, что вызывало резкие протесты национал-патриотов.

Противостояние позиций Игнатьева и руководства Министерства иностранных дел стало очевидным вскоре по приезде его в Константинополь. Направляя туда молодого дипломата, Горчаков рассчитывал, что тот будет придерживаться осторожного курса и действовать в рамках «европейского концерта». Усиление политического влияния России на Балканах не должно было, по мысли Горчакова, сопровождаться народными восстаниями и иными социально-политическими катаклизмами. Это могло привести к распаду Османской империи, плодами чего в первую очередь воспользовались бы европейские державы.

В Константинополе Игнатьев, благодаря своей энергии и предприимчивости, вскоре занял заметное место в дипломатическом корпусе и завязал близкие знакомства с видными европейскими дипломатами — Э. Дерби, Р. Солсбери, Ф. Зичи и другими. Он постарался завоевать симпатии и ряда турецких министров и, главное, самого султана Абдул-Азиса и его сына принца Иззетдина. Вскоре турки стали называть его первым после султана лицом в империи, всесильным «московским» пашой. «Турецкие министры его боялись и были у него в руках», вспоминал дипломат Ю. С. Карцов*. Игнатьев принимал активное участие в решении многих политических проблем Балкан, стремясь отстоять интересы России и балканских народов.

50-70-годы XIX в. характеризовались бурной политической жизнью в Балканском регионе, что было связано с усилением национально-освободительных процессов и стремлением балканских народов к политической независимости. Образование Румынии, создание Балканского союза, восстание греческого населения О.Крит, движение за независимость болгарской церкви, восстание в Боснии и Герцеговине в 1875 г., в Болгарии в 1876 г. — Игнатьеву приходилось вести сложные дипломатические переговоры в связи с этими событиями, организовывать помощь населению и беженцам. Он неоднократно выступал в поддержку требований борющихся за свою независимость народов. Однако ввиду противодействия европейских держав и осторожной политики российского МИД его инициативы не реализовывались.

Крупной дипломатической победой Игнатьева явилось решение Константинопольской конференции послов европейских держав (декабрь 1876 январь 1877 г.). Конференция потребовала от Порты предоставления автономии христианским провинциям Османской империи. Отказ султана принять это требование предопределил объявление Россией войны Турции.

В первый период русско-турецкой войны — до начала сентября 1877 г. Игнатьев находился в императорской Главной квартире (ставке), дислоцировавшейся вначале в Румынии, а после перехода в середине июня русскими войсками Дуная — в Болгарии. Русское командование ожидало, что Турция, ввиду превосходства России в военной силе, не сможет долго сопротивляться и обратится с просьбой о мире еще до наступления осени. Игнатьев был вызван в Главную квартиру для подготовки и проведения переговоров о мире. Однако вопреки ожиданиям после первоначальных успехов русские встретили неожиданное сопротивление турок, сумевших перебросить в Болгарию крупные силы из западных провинций. Неудачные штурмы крепости Плевна в июле и августе опрокинули первоначальные планы. Война затягивалась, и русскому командованию уже пришлось думать о ее завершении на более или менее почетных условиях, но менее выгодных.

Находясь более трех месяцев в императорской Главной квартире, Игнатьев, помимо дежурств при императоре, не имел других определенных занятий. Он выполнял отдельные поручения: вел переговоры с различными иностранными делегациями, беседовал с дипломатическими агентами европейских держав, встречался с иностранными корреспондентами. Его кипучая, жаждавшая деятельности натура не могла мириться с невостребованностью, пассивностью существования, тем более, когда рядом развертывалась драма войны. Однако Игнатьев, похоже, не стремился к участию в военных действиях, он не имел никакого военного опыта, тем более в командовании крупными боевыми соединениями. Мелькнувшая было у Д. А. Милютина мысль поручить Игнатьеву дивизию или корпус осталась нереализованной.

Игнатьев имел много времени для наблюдений и размышлений, тем более, что он, будучи в центре событий, располагал сведениями о ходе военных действий на различных участках фронта. Как хорошо знакомому с историей различных военных кампаний, к тому же знавшему местные условия, ему с особой ясностью были видны стратегические и тактические ошибки командования, благодаря которым план «молниеносной» войны — быстрого похода на Константинополь и разгрома турок был сорван. Затягивание войны делало пребывание Игнатьева в армии бесцельным, к тому же ухудшившееся после тяжелой болезни состояние здоровья побудило его вернуться в начале сентября в Россию. Но через два месяца он вновь был вызван в Главную квартиру.

К началу зимы положение на балканском театре военных действий изменилось в пользу русских. Осада Плевны, измученный гарнизон которой терял последние силы, близилась к концу. Горные проходы Балкан удалось отстоять от турок. Армия готовилась к переходу через Балканы, и на ее пути не было сколько-нибудь значительных сил противника. Командование Действующей армии, ожидая обращения турок о мирных переговорах, решило разработать условия мира и сообщить их главам союзных держав — Германии и Австро-Венгрии. Для этого требовались опытные дипломаты. В середине ноября Игнатьев вновь приехал в Болгарию. Он был свидетелем падения Плевны, о чем красочно рассказал в письмах к жене.

Составив краткие наброски условий мира и получив одобрение Александра II, Игнатьев в начале декабря вернулся в Россию, где работал над более подробным проектом текста мирного договора. Написанный им документ по своему содержанию отличался от решений Константинопольской конференции. Военные победы окрылили командование. Основными статьями предварительного проекта явились решения о предоставлении независимости Сербии, Черногории и Румынии, а также создание Болгарского княжества на условиях политической автономии. Административная автономия, предполагалась и для Боснии и Герцеговины. В проекте договора отчетливо просматривалась мысль о том, что балканские государства должны обладать не только политической, но и экономической независимостью, дававшей им возможность противостоять австрийской экономической экспансии. Составленный Игнатьевым проект был в начале января обсужден на совещании у царя и одобрен, впоследствии он лег в основу Сан-Стефанского мирного договора. И хотя Берлинский конгресс, состоявшийся в июне 1878 г., пересмотрел и урезал ряд важных решений, принятых в Сан-Стефано, все же он вынужден был согласиться с образованием на Балканах независимых Сербии, Черногории и Румынии, а также Болгарского княжества (Северной Болгарии). Южная Болгария получила административную автономию. В 1885 г. обе части разделенной Болгарии соединились.

Берлинский конгресс поставил точку на дипломатической карьере Игнатьева. Общественные круги России выступили против берлинских решений. Игнатьева порицали за то, что он, подписывая Сан-Стефанский договор, не учел обстановку в Европе и превысил свои полномочия. Царь и Горчаков, одобрившие в свое время проект договора, не выступили в защиту дипломата, обрекая его на роль «козла отпущения». Игнатьеву, конечно, можно поставить в вину тот факт, что он не учел возможного сопротивления европейских держав русским требованиям в полной мере. Для него в целом была характерна переоценка сил России и недооценка противника. Кроме того, будучи длительное время за пределами России, он не сознавал серьезной опасности фактора ее внутренней дестабилизации. Однако он действовал с санкции Петербурга, где допустили серьезный дипломатический просчет, полагаясь на поддержку союзных держав.

Александр III, благоволивший к Игнатьеву, вернул его на государственную службу, назначив сначала министром государственных имуществ, а затем министром внутренних дел. Однако на последней должности Игнатьев пробыл недолго: император не одобрил его план созыва совещательного Земского собора.

С 1882 г. Игнатьев хотя и занимал почетную должность члена Государственного совета, но фактически был отстранен от государственной службы. Он отдался общественной деятельности, среди которой следует отметить его пребывание на посту председателя Петербургского славянского благотворительного общества. Он много работал над своими воспоминаниями, большая часть которых увидела свет уже после его смерти в 1908 г.* Период пребывания Игнатьева на посту посла в Константинополе и его деятельность во время Восточного кризиса 1875-1878 гт. освещены в них достаточно полно. Однако пребывание Игнатьева в 1877 г. в Болгарии во время войны не нашло отражения в мемуарах дипломата. Этот пробел восполняется письмами Игнатьева к жене, в которых он обстоятельно рассказывает обо всем, что видел и о чем размышлял. Эти письма по сути являются дневником дипломата, так как содержат подневную летопись событий — рассказы о боевых действиях, о жизни императорской Главной квартиры, о разговорах с собеседниками. В них выражены мысли и чувства автора, тосковавшего вдали от семьи, любимых и близких. Игнатьев сам называет свои письма дневником. Возможно, он имел в виду использовать их впоследствии для написания воспоминаний или опубликования в каком-нибудь ином виде, что нередко тогда практиковалось. Например, широко известный исследователям дневник генерала М.А.Газенкампфа, пребывавшего во время войны в Главной квартире Действующей армии, не являлся дневником в подлинном смысле слова, а представлял собой извлечения из писем автора к жене, пополненные служебными документами (Газенкампф М. Мой дневник. 1877-1878 гг. СПб., 1908. С. 1).

Глубокая содержательность и информативность писем Игнатьева, таким образом, может объясняться не только его стремлением подробно рассказать родным о ходе военных действий и всем, с ними связанном, но и намерением использовать письма позднее. Неизвестно, при жизни ли Игнатьева или уже после его смерти с писем была снята копия, возможно, с целью подготовки к печати. Однако они не были изданы. Можно предположить два варианта объяснений: большинство мемуаров Игнатьева было издано в период первой мировой войны, и до издания писем просто не могла дойти очередь, помешали революционные события. С другой стороны, следует обратить внимание на острую критическую настроенность автора, множество содержащихся в письмах обвинений в адрес военного командования, досадные замечания в связи с действиями лиц императорской фамилии, хотя в целом Игнатьев относился к ней с большим пиететом. Дипломат, человек весьма эмоциональный, не мог сдерживать своего негодования при виде безответственности и пассивности главнокомандующего и его штаба, множества ошибочных военных решений, бесполезной траты людских резервов и многих других просчетов. Вряд ли опубликование таких писем приветствовалось бы российскими национал-консервативными кругами.

Следует отметить, что Игнатьев по силе своих возможностей пытался как-то изменить существующее положение, он излагал свои соображения императору, ряду государственных и военных деятелей — Милютину, главнокомандующему вел. князю Николаю Николаевичу, начальнику штаба армии А. А. Непокойчицкому и другим. Но его предложения выслушивались и, за редким исключением, не принимались. Отводил душу он в письмах к жене, глубоко ему преданной и разделявшей его взгляды. День ото дня письма принимали все более критический характер, а оптимизм, наполнявший их в начале войны, сменялся пессимизмом и отчаянием. Это заставляло Игнатьева опасаться, чтобы письма не попали в чужие руки. Он неоднократно указывал жене на опасность, грозившую ему в случае, если содержание писем сделается известным (ведь почта нередко перлюстрировалась). Игнатьев старался поэтому отправлять письма с фельдъегерской почтой; и отсюда то, казалось бы, излишнее внимание, которое он уделял своевременной доставке писем.

Адресат писем — Екатерина Леонидовна Игнатьева, урожденная княжна Голицына, стала женой дипломата незадолго до его назначения посланником в Константинополь. Это была очень красивая и умная женщина, ставшая верным другом и помощницей своего мужа. Она сумела поставить дом в Константинополе на широкую ногу, сделать его местом приемов и встреч дипломатов и приезжих европейских знаменитостей. Подчас приходилось ей исполнять обязанности секретаря мужа, как о том свидетельствует в одном из писем сам Игнатьев. По его совету она завязала приятельские отношения с женами других европейских дипломатов и поддерживала их после отъезда из Турции.

У Игнатьевых было 7 детей (старший сын Павел умер в младенческом возрасте, этим же именем был назван третий сын, ставший в 1916 г. министром народного просвещения). Е. Л. Игнатьева была богата, ей принадлежало несколько имений, в том числе Круподерницы — в Казатинском уезде Киевской губернии. Там Игнатьевы любили проводить лето. Приезжая в Круподерницы во время летних отпусков, Игнатьев со страстью предавался сельскохозяйственным занятиям. Однако обширные проекты сельскохозяйственных преобразований, как правило, терпели крах, и жене, практической женщине, с трудом приходилось спасать положение.

В письмах Игнатьев уделяет большое внимание семье и хозяйству. Воспитание и обучение детей в семье требовали больших расходов. Да и содержание самого Игнатьева в Главной квартире обходилось недешево. Лица императорской свиты, к которой он был причислен, экипировались на свой счет и имели своих лошадей и обслугу. Игнатьев отправился в Болгарию с лакеем Дмитрием, кучером Иваном и конюхом Христо, со своими шестью лошадьми, фургоном и коляской. От казны он пользовался только столом, да и то не всегда. Основной доход семьи Игнатьевых, как свидетельствуют письма, состоял в суммах от продажи сельскохозяйственных продуктов, выращенных в имении, а также от аренды имений, которые постоянно покупались и затем закладывались или сдавались в аренду. Со временем хозяйственная деятельность Игнатьева потерпела крах. Как свидетельствовал его племянник А. А. Игнатьев, «когда-то Николай Павлович был гордостью семьи, а закончил он жизнь полунищим, разорившись на своих фантастических финансовых авантюрах. Владея сорока имениями, разбросанными по всему миру земли русской, заложенными и перезаложенными, он в то же время, как рассказывал мне отец, был единственным членом Государственного совета, на жалованье которого наложили арест»*.

Итак, письма Игнатьева открывают нам новую, доселе не известную сторону жизни выдающегося дипломата, в которой семья и дом играли значительную роль, являясь опорой во всех превратностях судьбы. Игнатьев предстает любящим и нежным мужем, отцом, барином, трогательно заботящимся о своих слугах, помещиком, стремящимся стать рачительным хозяином.

Однако не в этом главная ценность писем. Хотя история русско-турецкой войны известна с достаточной степенью подробности, все же письма сообщают нам немало нового и о боевых действиях (в частности, о неизвестных эпизодах войны), о геройских подвигах солдат и офицеров, и о состоянии командования, и о положении во время войны болгарского населения, пользующегося неизменным сочувствием Игнатьева. Безусловный интерес представляет описание уклада жизни Главной квартиры императора. Находившийся там одновременно с Игнатьевым Д. А. Милютин тоже оставил подробный дневник, однако этой проблемы почти не касался. Между тем вопросы организации управления, связи, снабжения, наконец, быта на войне также играют немаловажную роль. Значительное внимание Игнатьев уделяет фигуре императора, во многом противоречивой и сложной. В течение 6 месяцев Александр II пребывал на балканском театре военных действий, в основном в качестве наблюдателя. Его попытки принять участие в боях пресекались приближенными, опасавшимися за жизнь императора. В письмах Игнатьева царь выступает как человек, простой в общении с подчиненными, глубоко переживающий и радостные, и горестные известия, пытавшийся принести какую-то пользу, хотя бы посещая госпитали, и ищущий поддержки в беседах с солдатами и ранеными. Автор явно идеализирует царя, хотя и отмечает, что тот своим присутствием сковывал действия командования. В письмах содержатся характерные портреты других действующих лиц драмы, развернувшейся на Балканах — нерешительного главнокомандующего вел. князя Николая Николаевича, апатичного начальника штаба Непокойчицкого, его бездарного помощника Левицкого, заведующего гражданскими делами В. А. Черкасского и других. Как дипломат Игнатьев уделяет значительное внимание своим сотоварищам по дипломатическому корпусу, иностранным представителям и корреспондентам, беседы с которыми, в особенности с англичанином Уэлсли, представляют большой интерес в плане понимания дипломатической стороны войны. Любопытны также сведения о российских дипломатах, принимавших непосредственное участие в боевых действиях и награжденных Георгиевскими крестами — А. Н. Церетелеве, С. С. Татищеве (впоследствии известном историке и публицисте). Однако о важнейших дипломатических сюжетах Игнатьев либо умалчивает, либо говорит вскользь, что могло быть вызвано соображениями секретности. Характерно, что говоря о цели своего приезда в Главную квартиру в ноябре, он зашифровывает текст. В письмах содержатся колкие замечания в адрес канцлера А. М. Горчакова и посла в Лондоне П. А. Шувалова, с осторожными действиями которых Игнатьев был не согласен. Неприязненное отношение к Горчакову он испытывал давно. Последний сдерживал все попытки самостоятельных действий Игнатьева еще в бытность его в Константинополе. Горчаков недолюбливал молодого и энергичного дипломата также и за то, что тот, как полагал канцлер, метит на его место. Недоброжелатели Игнатьева, в частности А. Г. Жомини, распускали соответствующие слухи. Ю. С. Карцев вспоминал: «Игнатьев был бельмом на глазу у Горчакова. Всякий раз, когда он приезжал в Петербург, Горчаков говорил с раздражением: «Вы приехали, чтобы занять мое место?»»*.

Обвинения, бросаемые Игнатьевым Шувалову и Горчакову, в сговоре с Англией были, конечно, беспочвенными. Оба дипломата придерживались осторожной политики, и последующие события показали, что для этого были серьезные основания.

В целом письма Игнатьева из армии — ценный эпистолярный источник, в котором образно и эмоционально запечатлены яркие эпизоды русско-турецкой войны 1877-1878 гг. В то же время они представляют важный материал для характеристики одного из виднейших российских дипломатов второй половины XIX в., вписавшего замечательные страницы в историю внешней политики России.

* * *

Публикуемые письма хранятся в Государственном архиве Российской Федерации в личном фонде Н.П.Игнатьева (ф. 730, д. 123). Их оригиналы не сохранились. Текст печатается по исправленной копии и передается в соответствии с существующими правилами издания документов. Сохранены языковые и стилистические особенности документов. Явные описки и ошибки исправляются без оговорок. Сокращения раскрываются без оговорок, за исключением случаев, допускающих двоякое толкование. Отсутствующие в тексте слова вставлены по смыслу и заключены в квадратные скобки. Пропуски и неразборчивые места текста оговариваются под строкой. В подстрочных примечаниях текст составителя обозначается курсивом. Сохраняется авторская нумерация писем, обозначение даты и места написания. Имена и географические названия приведены согласно авторской транскрипции. К документам составлены примечания, именной и географический указатели.

Текст писем подготовлен к печати В. М. Хевролиной, ею же составлен научно-справочный аппарат публикации и написана вступительная статья.

Подготовитель публикации выражает благодарность сотрудникам Государственного архива Российской Федерации Е. Д. Гринько и Т. В. Царевской, а также секретарю Комиссии историков России и Болгарии Т. В. Волокитиной за помощь в работе.

В. М. Хевролина

No 1

24 мая. Плоешти

Телеграмма моя, отправленная тотчас по прибытии на отведенную мне квартиру в Плоешти, известила вас, бесценная жинка, милейший друг мой Катя и добрейшая матушка, что я доехал цел и невредим до места назначения к Главной квартире Действующей армии. Не стану возвращаться к первым впечатлениям и ощущениям после разлуки нашей в Казатине! Je ne veux pas faiblir ni nous donner rciproquement des motions inutiles*.

До Жмеринки ехал я один в вагоне и мечтал. Между прочим, нашел я на столе моего отделения, когда жинка уже давно исчезла из глаз и я стал осматриваться, букет (уже завялый) незабудок, сорванный на пути и забытый тобою, милейший друг мой. Я выбрал те цветочки, которые уцелели, и высушил их между листами бумаги… C’est le dernier objet que ma chrie a tenu en main et qui avait fix son attention**. Чтобы доказать тебе, что я не вру, сентиментальничая, посылаю к тебе несколько цветочков (сознаюсь, что поцеловал их предварительно с просьбою передать поцелуй этот по принадлежности) в надежде, что если и откроют письмо мое люди нескромные, то не возвратят всех цветов. Не забудьте меня! Не желая, чтобы кто-либо когда-либо дотрагивался до остальной части букета и не имея возможности сохранить их ради преждевременной завялости, я дождался первого моста через реку и, простившись с милыми остатками, выбросил в воду. Букет поплыл по течению и затонул в вечность, он никому не достанется.

Оказалось, что со мною в поезде находятся Чертков, Голицын (генерал-адъютант) и еще 12 человек из свиты государя и адъютант наследника цесаревича. Их хотели набить в один вагон вместе с другими пассажирами 1-го класса. Свободных вагонов не было. Не будучи эгоистом, мне неловко было пользоваться целым вагоном, и я предложил князю Б. Голицыну и М. И. Черткову перейти ко мне в одно из отделений. Они очень были довольны, благодарны и меня не покидали до самого Плоешти. Вся свита ко мне пристроилась, мне не раз пришлось заступаться за них, облегчая путь, и они говорили, что радуются встрече, считая меня за leur Providence*. Надо сознаться, что по всему пути мне лично оказывали большое внимание и крайнюю предупредительность — не только до русской границы, но, в особенности, в Румынии. В Яссах, в Рошане, в Браилове префекты, два министра и все власти не отходили от меня в продолжении остановок, публика кланялась, толпилась и приветствовала, а в Рошане, где мы остановились на полтора часа, все время угощали концертом и на прощанье криками «Vivat!». Мои сослуживцы были свидетелями оваций и поражены общим сочувствием, как передавал мне Черкасский, от них слышавший.

В понедельник в первом часу прибыли мы в Унгены. Князь Мурузи (отец нашего) выехал навстречу, усадил в экипаж, запряженный 4-мя лошадьми (по-молдавски) цугом, с пестрым кучером, управлявшим верхом четверкою посредством бича и гнавшим нас по плохой и гористой дороге во весь дух лошадей, и привез к себе в имение. Княгиня и он угостили завтраком, чаем, великолепным розаном, показали дом с великолепным видом на Прут, садом и пр. и доставили меня обратно на станцию до отхода поезда. Лишь в 4 часа добрались мы (в том же вагоне) до Ясс. Там префект предложил мне коляску, и я успел осмотреть этот прелестный городок. Жара была значительная, а суета на станции невыносимая. Мне дали отделение (6-ти местное) в вагоне 1-го класса, но я поделился им с Чертковым и Голицыным. Удобств уже никаких не было. За недостатком мест в набитом публикою поезде я поместил Дмитрия и Ивана в почтовом вагоне, где им было хорошо. Положительно можно сказать, что если бы я не догадался взять фургон и лошадей с собою, мне не видать бы своего обоза; лошади и люди натерпелись бы много дорогою. Царский и свитский обозы, отправленные с 12 мая из Петербурга 10-ю поездами, только завтра утром начнут прибывать в Плоешти, а большая часть осталась еще в наших пределах. Коляску мою с вещами, присланными Алексеем, обогнали мы в Корнешти (между Кишиневом и Унгенами). Лошади — придворные и свитские — чахнут в вагонах по 10 дней! Христо (конюх) не нарадуется, что ехал быстро со мною, пользуясь особым вниманием всех железнодорожных властей.

Увы! Коляска оказалась до того громадною и тяжелою, что, по отзыву шталмейстера, это самый тяжелый экипаж всего поезда! Что я буду с ним делать? Говорят, что для канцлера везут дормез. Моя коляска ему в пару с тою разницею, что я буду возить рыдван на своих лошадях, тогда как князя Горчакова повезут на царских, в которых недостатка никогда не будет. Хорошо, что я взял овес с собою из Немиринцы: на станциях д и не достанешь. Нашего запаса хватит еще здесь дней на 8. Расхода много, и безурядица большая.

Братьяно (первый министр) остановил наш поезд в Барбоше, и мы с ним беседовали между двумя стоящими поездами на берегу Дуная в три часа пополуночи! Около 12 часов достигли мы, наконец, Плоешти. Хлопотать стал я о перевозке вещей в отведенную мне квартиру, нанял извощика Дмитрию и Ивану и распорядился выгрузкою фургона и лошадей. Вдруг вижу перед собою главнокомандующего, ездившего смотреть казаков на станции. Великий князь мне обрадовался, обласкал меня и посадил с собою в коляску, несмотря на протест мой, что я в дорожном платье и выпачкан. Довезя до своей квартиры, великий князь побеседовал со мною о политическом положении (весьма тягостном для него) и хотел насильственно оставить завтракать. Я уклонился, добрался до своей квартиры и принялся за мытье, бритье и пр. Тотчас явились наши константинопольцы, прозевавшие мой приезд — Нелидов, Базили, Мурузи, Полуботко, Евангели и пр.{1} Справили мне чаю, потому что я 24 часа почти ничего не пил — на румынской дороге ничего не достанешь, и меня так окружали на станциях, что не давали ни есть, ни пить, занимая политикою.

Здесь Владимир Александрович (великий князь) и Лейхтенбергские. В 6 часов пополудни обедал у главнокомандующего. За столом сидело более 100 человек. Играл (отлично) оркестр цыганский, причем некоторые музыканты пели. Баритон-солист оказался весьма сносным.

Вечером великий князь отправился навстречу в Браилов к государю.

25 мая

Делал визиты и принимал у себя с самого утра гостей. Железная дорога, пыль и жара раздражили кожу на голове и шее, так что мне несколько хуже стало, хотя в общем я совсем здоров, и глаза нисколько не пострадали от дороги. Принимаю sil*, моюсь мылом и мажу глицерином. Сегодня завтракаем и обедаем под председательством Галла. Все обходятся со мною радушно и внимательно. Вам многие, в особенности константинопольцы, кланяются. Вечером в 8 часов прибудет государь. Едем встречать. Нового ничего не будет до 2 июня. Тогда начнется переправа на разных пунктах. Говорят, что царь не только хочет присутствовать на переправе, но и перейдет даже с армиею. На завтра (26-е) назначен я дежурным при его величестве, что меня сразу вводит в колею общую, вне Министерства иностранных дел. Наряд прислан из Петербурга. Авось буду опять дежурным при переправе, потому что иначе не буду видеть вблизи действия. Главная квартира может отстать, а дежурному доставляют средства поспеть своевременно туда, где будет государь. Видел Лорю**, который ругает румын и болгар (как и другие петербургские), что они ничего не стоят, и пророчит мир через 15 дней. Нелидов успокоился и утешился. Хитрово ничего ровно не делает, но расхаживает с толпою и прислуживается к сильным, в особенности к великим князьям.

Так как я не могу писать все в двух экземплярах, то не худо бы устроиться вам с родителями моими таким образом, чтобы сообщать друг другу мои грамотки для пополнения взаимных сведений.

Церетелев вполне счастлив, произведен за отличие в унтер-офицеры и переведен в казаки к Скобелеву. Его уже видели кубанцем, состоящим при штабе Скобелева, где ему тепло и приятно. Христо{2} красуется в свите великого князя. В болгарской бригаде волонтеров уже 3 600 чел., и ими все довольны. Около 2 июня назначаются решительные действия.

Сейчас прибыл государь (с 9 час. вечера). Встреча громкая, шумная, пыльная. Должен был возвращаться со станции, зажмурив глаза, чтобы не разболелись. До сих пор они у меня в исправности, но затылок еще не в нормальном состоянии.

Как только государь и наследник увидели меня в толпе, так приветствовали пожатием руки и расспрашивали о вас. Жомини выставляет знатоком всего Ону, который подавал о Болгарии (?!) мемуар в Петербурге, и его сюда вызывают. Много мне нужно терпения и самоотвержения!

26 мая

Сейчас пришел фельдъегерь сказать, что едет. Отдаю ему письмо. Я был дежурным и ездил за государем при встрече гвардейского отряда. Дали такую старую и высокую лошадь, что я едва-едва вскарабкался. Мне казалось, что сижу на верблюде. Уверяют, что арабские жеребцы без зеленого корма взбесятся и не будут годиться летом. Князь Меншиков пристает, чтобы я продал рыжего или обменял его на две казачьи лошади. Благоразумнее было бы согласиться.

Князь Карл приезжал к государю, а завтра его величество отправляется в Бухарест отдавать визит. Я еду также. Завтра же вернемся. Как только принц Карл уехал, государь позвал к себе и очень милостиво и подробно объяснил мне все происходившее в Петербурге в мое отсутствие. Шувалове домогательство связать нас в пользу Англии{3} по рукам и по ногам не удалось, слава Богу, и государь хочет остаться полным хозяином дела. Между прочими гадостями Шувалов уверял, что Салюсбери отпирается от всего сказанного им на конференции{4} и мне. Около часу беседовал я с государем. Видно по всему, что меня будут призывать на все совещания и что надеются вести переговоры с турками на аванпостах, где тогда и будет мое место.

Здоровье батюшки меня тревожит. Всех спутников государя расспрашивал я о твоем письме, рассчитывая, что, как было условлено, твоя грамотка будет сдана через Руденко в понедельник вечером на утренний поезд. Признаюсь, что разочарование было довольно горько. Нет от тебя, милейшая моя жинка, ни строчки! Ради Бога, доставляй мне почаще весточки о себе, не затрудняя себя длинным посланием. Главное мне знать правду о вашем здоровье, мои ненаглядные. Здесь рассчитывают, что кампания недолго продолжится и что все будет кончено если не к концу июня, то в конце июля. Дай-то Бог, но не верится. При энергии в начале июля могут уже быть серьезные результаты за Балканами.

Царские поезда еще не все сюда доехали, и моя коляска еще в дороге. Но страшно посмотреть на массу экипажей, лошадей, повозок и… ненужных людей. Всего комичнее канцлер и Жомини в этой сумятице. Они оба толкуют о том, как пойдут в Балканы, и старик хвастается, что сядет верхом. Я себе воображаю трио — канцлера, Жомини и храброго Ону в серьезной перепалке.

Дмитрия лечу, даю крупинки, но голос все еще не восстановился. Придется показать Боткину. Ксенофонт Яковлевич Никольский (мой духовник) здесь при государе и с нами завтракает и обедает. Сегодня приглашен я к царскому столу. Меня осаждают целый день румыны, греки, болгары и посещают константинопольцы (наши). Нет ни минуты свободной.

Поздравляю себя заранее со 2 июня. Уверен, что ты вспомнишь о многолюбящем муже-поклоннике в этот счастливый для нас день. Обнимаю вас всех тысячекратно. Да благословит и сохранит вас Господь. Целую ручки у милейшей и добрейшей матушки. Уповаю, что она будет зорко смотреть за здоровьем всех вас, а в особенности за твоим. Помни, что восстановление его необходимо не только для деток наших, но и для меня, твоего обожателя. Надеюсь на милость Всевышнего, который оградит нас и соединит снова с тем, чтобы больше не разделять.

Как учатся Леля, Мика и Катя? Жду писем от них, а также и от Павлика. Целую деток и поручаю им расцеловать маму и бабушку.

Мой поклон Мельникову, Соколову, Пелагее Алексеевне и Елисавете Карловне.

Не оторвался бы от бумаги. Боюсь, что впредь письма будут короче.

Твой неизменный Николай

No 2

28 мая. Плоешти

Только что отправил я, милейший друг и бесценная Катя, мое первое письмо, как принесли мне твою грамотку с письмецом от Павлика и посылкою с лексиконами. Несказанно обрадовался я твоему почерку и даже лондонскому коронованному произведению. Милейшего Павлика расцелуй за милое письмо. Без лексиконов мог бы обойтись, но благо прислан — возвращаю взятый у тебя — для испытания аккуратности доставки посылок. Судя по телеграмме, полученной из Петербурга, родители собираются переехать на дачу, но батюшка был нездоров, и теперь ему лишь лучше! Ты можешь себе представить беспокойство мое.

Дежурство мое обошлось весьма благополучно. Оказывается из сведений с разных сторон, что Шувалову были довольно строгие замечания (ему все равно, что с гуся вода) насчет его поведения в Англии, забвения русских и преклонения пред английскими интересами и т. д. Одним словом, в комитете, где заседали три посла (Шувалов, Новиков и Убри) найдено, что каждый из них подчинился вполне сфере, его окружающей. Государь отлично поставил вопрос и один. Канцлер в восторге от Шувалова, считая его неопасным соперником. Приверженцы Шувалова хвалят его самым странным образом: говорят, что он один может прибрать в руки верховную власть, определить образ правления и что у него в политике никакой программы нет, то есть другими словами, что он не усвоился с отечественными интересами и продаст их первому иностранцу если не за копейку, то за красное слово!

В четверг я обедал у государя, а в пятницу ездил с ним в Бухарест. Свита была самая малочисленная — канцлер (без своих), граф Адлерберг и дежурные. Меня взяли в виде исключения, так как князь Карл меня приглашал приехать в Бухарест, а одному туда отправляться для политики мне не хотелось. Князь Суворов в страшную вломился претензию, что его не взяли!!!

В квартире своей я устроил очень изрядно. Хозяйка (старуха и некрасивая) очень услужлива. Бедный Дмитрий все еще охрип. Я опасался, что не признак ли это горловой чахотки. Продолжаю давать крупинки, но не помогает. Боли никакой нет, и не кашляет почти. Погода чудесная и жаркая. Ночью сырости почти нет. Плоешти обладает лучшим климатом в Румынии.

Коляска моя прибыла, она менее громадна, нежели казалась в поезде, но четырехместная, с задним кабриолетом. Вещей в нее помещается мало, а места пропадает много. Не постигаю, как могли купить, кто-нибудь хотел сбыть. Дмитрий все бракует, в особенности негодует, что погребец слишком прост, а самовар мал для 4-х стаканов. Седло и мундштуки хороши, сегодня пробовал на Ададе. Рыжий кашляет, и шея у него еще не зажила, едва ли годится в свите. Я здоров, и, кажется, шея улучшается.

Вчера отправились мы в 10 часов утра в Бухарест, и выезд был самый торжественный. Народу множество на улице (около 40 тыс.), много хорошеньких дам, бросали цветы, кричали. На балконе против дворца было семейство Гики: дети меня узнали, стали кричать и засыпали цветами. У государя вся коляска была наполнена. Я ехал с Дм. Ал. Милютиным, князь Горчаков с Братьяно. У них были разные происшествия — лошадь с ума сошла, пересадили канцлера в другую коляску. Колесо полетело в сторону, и старик чуть не вывалился. Посадили в извощичью коляску, наконец — лошади понесли. Жара была сильная, и канцлер сильно утомился. Он начинает замечать, что ему не по силам находиться в Главной квартире. По всей вероятности, когда мы пойдем далее, его оставят в Галаце. В 4 часа пополудни мы вернулись в Плоешти.

Сегодня утром в седьмом часу я велел оседлать Адада новым кавалерийским седлом (его прикрасила военная обмундировка) и поездил, чтобы приучить к новому тяжелому мундштуку. В 11 часов был смотр бригаде пехоты с артиллерией, проходивший через Плоешти. Я был в свите на Ададе, и им очень любовались и товарищи, и великие князья. Вел он себя весьма скромно, ни музыки, ни песенников, ни проходящих под ногами солдат не боялся, но в свите подпрыгивал и суетился, собираясь кусать и лягать, когда наседали. Полагаю, что привыкнет.

Государь собирается, кажется, оставаться при войсках до конца похода, но многие из приближенных полагают, что случится иначе. Ожидая, что турки будут просить мира (одна из иллюзий) скоро, меня отправят, вероятно, туда вперед для переговоров с уполномоченными, не прерывая военных действий, пока наши условия не будут приняты.

Завтра обедню служит Ксенофонт Яковлевич Никольский. Меня перенесет его голос в давно минувшее…

Лоря здесь и постоянно ораторствует. Не полагаю, что бранд-майору следует что-либо приписать, ибо я ему дал более 1000 руб. перед выездом. Надо потребовать через Решетилова окончательный расчет прихода и расхода, а мне его выслать затем для окончательного решения.

Очень рад, что ты хорошо и много спишь. Здесь я ложусь около 11-ти, а встаю в 6 и даже в 5. Вечером у меня бывают Черкасский, Нелидов, Сорокин, Базили и пр. Жаль, что не могу взять с собою в Главную квартиру добрейшую матушку! Здешняя температура воздуха и солнце ее совершенно удовлетворили бы: теперь уже 26 и 28° в тени. Что же будет в июне и в июле?

Устраивай Круподерницы, чтобы сделать пребывание для всех приятным (нам с тобою вдвоем везде хорошо будет), а в Немиринцах советую сделать необходимый ремонт без излишка. Устроили ли колесо каретное? Меня беспокоит, ибо нужно будет Екатерине Матвеевне и матушке. Нашли ли втулку?

Обнимаю милейших деток. Надеюсь, что они вас утешают своим прилежанием и поведением. Целую ручки у матушки. Привет мой Соколову, Пелагее Алексеевне и Нидман. Твой влюбленный и неизменный друг и муж Николай. Благослови. Будь весела, бодра, здорова. Молитесь, чтобы поскорее и надолго соединились.

No 3

30 мая. Плоешти

Вчера служил обедню здесь отец Ксенофонт (наш духовник), милейший друг, бесценная жинка моя. Опять был смотр войскам, и снова я был на Ададе. Рыжий хромает, и притом шея еще не зажила. Тотчас после смотра нас обкатил дождь проливной, возобновлявшийся неоднократно в течение дня. Принц Карл был здесь с принцессою и обедал у государя, а я пропустил гофмаршальский обед ради Братьяно, доезжавшего меня в это время политикою. Помогаю князю Черкасскому, великому князю Николаю Николаевичу и его величеству своими сведениями и сообщениями. Вчера долго со всеми тремя беседовал. Невидным образом оказываю посильную помощь, исполняя таким образом долг свой беспретензионно. Вода все еще не убывает с Дуная, а в нижнем [течении] даже снова прибыла, беда, да и только.

Хотя я получил успокоительную телеграмму из Петербурга, однако же здоровье батюшки меня сильно тревожит. Он лежал в постеле и сильно простудился.

Шувалов, желая уверить петербургскую публику, что он всемогущ и разрешит Восточный вопрос, и преклоняясь пред Европою, в особенности Англией{5}, тогда как в грош русские интересы не ставит, убедил (чрез Жомини) канцлера согласиться на заключение мира «после первой или второй победы» на основании разделения Болгарии на две области — одну, севернее Балкан, которой дадут автономию, а другую (самую важную, богатую и торговую) оставят в турецких руках с некоторыми лишь гарантиями. Англичане норовят лишить государя и Россию всех результатов войны, а Шувалов вторит им. Жомини и старик поддакивают и восхищаются талантом легкомысленного и недобросовестного посла!

Собран был сегодня у государя комитет (в котором и я принимал участие), изменивший эти переговоры и доказавший необходимость освободить всю Болгарию, не давая дробить ее на южную и северную. Шувалова предупредили по телеграфу об изменении распоряжений. Главнокомандующий, Черкасский, Милютин, Непокойчицкий и я стояли единодушно против канцлера, который должен был уступить{6}. Полагаю, что сослужил великую службу, но остался без завтрака, ибо призыв к государю совпал с гофмаршальским завтраком. Пришлось таким образом 24 часа ничего, кроме чая с хлебом, не есть. Что же будешь делать!

Принц Карл звал уже два раза меня обедать в Бухарест. Я отговорился, стараясь избегнуть выставки и залечить первоначально затылок свой. Но сегодня он прислал нарочно своего гофмаршала, требуя моего приезда завтра. Отказаться было неловко. Спрошу сейчас разрешения государя и поеду. Так как фельдъегерь уедет завтра, то пишу к тебе сегодня, чтобы не осталась без письма. Постараюсь писать с каждым фельдъегерем.

Как вы поживаете, что делают детки, матушка? Очень рад, что ты спишь лучше. Переношусь часто мысленно и днем, и ночью. В четверг, вероятно, поедем в Галац для переправы.

Обнимаю вас мысленно. Заочно соединимся в молитве благодарной 2 июня. Целую ручки твои и матушки. Детей и тебя благословляю. Кланяюсь Соколову, П. А. и Нидман.

Дмитрию несколько лучше, но не оправился окончательно. Напиши и Салисбюри, а может быть и Зичи. Когда получила от них письма — сообщи. Да благословит и охранит вас Господь, не забывайте многолюбящего мужа своего и друга Николая.

31 мая

До отъезда в Бухарест успею написать тебе, бесценная Катя, еще несколько строк. Вчера вечером часов в 11 вошел ко мне унтер-офицер Кубанского казачьего полка наш спутник князь Церетелев. У него здоровый, загорелый вид, он усвоился с ухватками настоящего казака, и платье очень пристало к его чертам южного типа. Не поверишь, что два месяца тому назад он был камер-юнкером и дипломатом. Он доволен и вполне счастлив. Был уже под бомбами, и одну разорвало между ним и Скобелевым, проговорившим: «Nous avons chapp bel»*. Утверждает, что на него никакого впечатления не производит. Будет тебе писать. Оба Скобелева — отец и сын — его полюбили и за ним ухаживают. Меня здесь корреспонденты газет одолевают, но я отделываюсь незнанием.

Решительные события приближаются, дай-то Бог, чтобы все пошло хорошо и чтобы потери наши не были так значительны, как можно, как должно ожидать по турецким приготовлениям. Дело в том, что между турками заметили на многих пунктах англичан-офицеров в красных мундирах и куртках{7} и что противникам нашим дали все нужное время, чтобы вполне приготовиться и построить множество укреплений. Замечательно, что им становятся известны по-видимому все распоряжения военные прежде, нежели самим войскам. Так, например, они уже теперь стягивают войска и строят укрепления на пунктах, избранных для переправы, тогда как войска наши теперь только начинают двигаться по этим направлениям. Это очень озадачивает наших. Очевидно, что у турок ради английского золота, а также польско-венгерско-жидовского шпионства много агентов, тогда как наши не умеют устроить эту часть.

Сегодня меня разбудили песни болгарских дружин{8}, выступавших в 4 часа утра в поход из Плоешти к Дунаю и проходивших под окнами моей спальни. Странный, южный напев резко отличается от нашей солдатской песни, но не без прелести. Болгары поют очень низко, в виде хорового итальянского напева речитатив.

Сообщаю вам для сведения, что отправление курьеров между Главною квартирою и Петербургом устроилось следующим образом: отсюда отправляют во вторник и в субботу по вечерам, а из Петербурга также с вечерним поездом в среду и пятницу. Курьеры прибывают на пятый день. Но на беду это не всегда фельдъегеря, обязательно берущиеся доставлять твои письма, а также и флигель-адъютанты, с которыми нужны будут другие приемы (то есть может быть записка от тебя или от Анны Матвеевны с просьбою доставить мне влагаемое письмо). Руденко должен бы записывать имя флигель-адъютанта, взявшего письмо, на случай его ветренности. Казатин как раз на половине дороги, так что вам легко рассчитать время проезда курьеров туда и обратно.

Многие поручают тебе кланяться, даже канцлер. Не скрою от тебя, что многие, зная твою прыть, полагают, что если кампания наша продлится, ты прикатишь в Румынию под видом Красного Креста. Румыны наперерыв предлагают помещение тебе в Бухаресте.

Обнимаю вас всех и тебя в особенности, друг мой милейший, жинка моя бесценная. Твой муженек Николай

No 4

2 июня. Плоешти

Памятный и радостный день. Благодарственно за 15 лет тому назад переношусь, бесценная подруга моя, милейшая Катя! Надеюсь, что телеграмма моя достигла вас. Третьего дня по приглашению принца Карла и принцессы ездил в Бухарест и обедал у них (нас было за столом всего трое) tout—fait intimement*. Отсюда выехал я в 2 часа по железной дороге в Бухарест, встретили меня все консулы и чиновники — наши сослуживцы, отданные в распоряжение Черкасского и проживающие пока в Бухаресте. Болгары хотели меня принять у себя и отвели дом. Но меня встретил на станции гофмаршал и в придворной коляске отвез во дворец, завезя предварительно в генеральное консульство, где я переоделся в мундир. Торжественно прокатили меня по улицам, и великий князь Сергей Александрович сказал мне, что видел эту поездку (он ездил с Арсеньевым осматривать город инкогнито). Вообще ко мне в Румынии очень любезны и внимательны. Прямо от обеда я заехал к княгине Гике. Видел мадам Бларамберг, много мне приседавшую, а равно и детей, очень выросших. Все семейство было тронуто вниманием нашим. В 8 часов сидел уже я в вагоне, предоставленном в мое распоряжение, а в 10 часов был дома.

Вчера я дежурил при его величестве. Был смотр. Завтракал и обедал у государя. После завтрака собирались мы снова на совет, и канцлер снова бесился. Он чувствует свое неловкое положение, говорит, что военная атмосфера его давит, что он желает уехать из Главной квартиры, убедившись, что ему нет здесь дела и пр. Князь полагает, что Шувалов, зарвавшийся далеко в Англии и принужденный ныне изменить совершенно то, что он уже поспешил обещать Derby, подаст в отставку и уедет. Старик и наш лондонский посол поступили крайне бессовестно в отношении к государю и легкомысленно, запутав нас в переговоры с Англиею и обещая невозможные уступки. Надо опасаться, что так же точно, как они — твердя о мире во что бы то ни стало — привели к войне с Турцией, так ныне они завлекут нас в ссору с Англиею, обнадежив ее, что мы все уступим. Бедовые люди! Только интриговать умеют против честных людей. Жаль, что они успевают иной раз в своих наветах. Под предлогом миролюбия они хотели компрометировать Россию навеки и, доставив автономию северной части Болгарии (до Балкан), бросить южную часть, то есть самую населенную и образованную. Англичане и враги славянства желали давно достигнуть сего, но им не удалось, пока я был в Константинополе. Теперь они едва не успели достигнуть цели руками Шувалова.

Сверх двух раз, о которых я уже писал к тебе, в неделю будет отправляться из Петербурга третий курьер, так что три раза в неделю предоставится случай переслать мне твои милейшие строчки. Дети могли бы чередоваться.

Войска подходят со всех сторон к пунктам переправы. У турок на противоположной стороне 156 тыс. человек. Потери будут большие. Помоги Бог. Полагаю, что наша разлука при самых счастливых обстоятельствах продолжится до конца июля или августа.

Ничего еще не сказал я тебе о Плоешти: городок неважный, скучный, но климат лучше, нежели в Бухаресте, по близости Карпатов, отроги которых подходят верст на 30. Улицы крайне сбивчивы, отвратительно пыльны или грязны, смотря по погоде. Несколько улиц вымощено, но разве для того, чтобы ломать экипажи. Самая трудная задача — найти здесь чью-либо квартиру, ибо нумерация домов общая для целого города, а названия улиц положительно неизвестны даже туземцам. Скорее встречный казак доведет по адресу, нежели обыватель Плоешти. Великий князь и свита ездят беспрестанно в Бухарест для развлечения. Здесь молодежь, а равно канцлер и Жомини заходят по вечерам в кофейню «Молдавия», где в садишке (моей ноги там, конечно, не было и не будет) играют и поют цыгане. Наш Христо там тоже заседает. Прогулки никакой нет, остается лишь выезжать за город. В Бухаресте приготовляется дамами общества (в том числе княгинею Гикою) драматическое представление в пользу Красного Креста. Все лишь заявляют желание тебя видеть в Бухаресте, в особенности князь и княгиня румынские.

Здесь везде и постоянно встречаю наших старых сослуживцев, даже константинопольский жидок Пароходного общества Цедербаум играет важную роль в качестве секретаря председателя дел жидовского общества, взявшего на себя поставку фуража и провианта для армии, а также снабжение госпиталей{9}.

3 июня

После полудня вчера, когда я сменился с дежурства, целый день у меня были посетители — по два, по три и больше разом. Принц Карл заезжал с визитом. Прибыл Ону, выписанный канцлером и Жомини с уверенностью, что верховный визирь (!) явится тотчас в Плоешти, чтобы с ними вести переговоры! Его печальный образ сознательно выражает, qu’il est entierement dpays*. Но впрочем я рад был его видеть. Базили, Нелидов и он были у меня вечером. Первые два просили передать тебе, что вспомнили о дне нашей свадьбы и приходили поздравить. Пришел пить чай также ко мне вечером и Ксенофонт Яковлевич (наш духовник). Его приход в такой день был для меня истинным утешением.

Ждут сегодня сюда князя Милана{10}, с которым приезжают Ристич, Хорватович и Лешанин (командующие отрядами). Им будет головомойка, потому что канцлер предпочитает [скорее] оттолкнуть сербов, чем рассердить Австро-Венгрию. Придется мне заклеивать!

Скажи большое спасибо мое Катичке, порадовавшей меня вчера (то-то рассчитала!) одна своею грамоткою. Cette bonne petite lettre a t un vritable beaume sur mon coeur**. Очень мило рассказала она воскресный день, но забыла подписать. Я догадался, что Катичка писала, по складу речи и потому, что она упомянула о Мике. Почему приехала ты так поздно из Немиринцы, милейшая жинка моя? Катичка говорит, что ты очень опоздала к обедне, а я рассчитывал, что ты будешь дома в 10 часов. Ожидавшийся сегодня курьер опоздал на поезд, и мы остались без писем!

Когда ты получишь эти строки, Главная квартира выедет, вероятно, из Плоешти на Дунай. Государь хочет лично присутствовать, и мы будем в огне, но умеренно, а не в такой жаре, как бедные солдатики, которым придется переправляться. Приготовления турок громадны, но у нас превосходная артиллерия, и Господь милостив. Признаюсь, лично я предпочел бы переправиться на лодке с охотниками, чем стоять в свите. Будь что будет, а будет, что Бог велит! Помните это и молитесь. Я буду благоразумен и, имея постоянно перед глазами твой облик милый и деток наших, буду благоразумен, ни на что не напрошусь, ничего лишнего не сделаю, но ограничусь святым исполнением прямого долга, надеясь на Бога и подчиняясь его воле. Обнимаю тебя тысячекратно.

Скажи матушке, что почти уже съел ее сладости. Как твое здоровье и лечение? Дай полный отчет письмом. Обнимаю и благословляю деток, целую ручки у матушки, прося ее за тобой зорко смотреть. Приветствую Соколова. Твой любящий муж и верный друг Николай

4 июня

Осталось еще несколько свободных минут до отсылки конверта фельдъегерю, и я пользуюсь сим, чтобы снова побеседовать с тобою заочно, милейшая жинка. С ночи льет дождь. Это — истинное бедствие. Совпадая с таянием верхних снегов с Карпатов, дождь способствует возвышению воды в Дунае. Мы сидим у реки и ждем, пока спадет вода настолько, чтобы мосты наши хватили с одного берега на другой. Теперь еще разлив страшный, а турки пользуются сим и подводят войска, строят укрепления и пр. Беда, да и только. Магомед постарался за стамбульцев.

На Кавказе готовятся вышвырнуть высадившихся в Сухуме черкесов в море. Казы-Магомед отправился не в Сухум, а в Эрзерум, чтобы там сформировать черкесскую кавалерию. Как кажется, он и с турками хитрит, чтобы нам прямо в руки не попасться. Каре обложен, и поджидают лишь прихода осадной артиллерии, чтобы начать громить передовые форты, а затем и город в предположении, что он, при превосходстве нашей артиллерии, сдастся без штурма.

С Черкасским вижусь я часто. В советах мы всегда одного мнения. Я помогаю ему всячески для лучшего устройства Болгарии по мере занятия ее нашими войсками. Наши молодые люди распределены по корпусам войск, чтобы тотчас вводить самоуправление, обезоруживать мусульман и обеспечить спокойствие края. Таким образом отправляются за Дунай с передовыми войсками Сорокин, Белоцерковцев, Юзефович, Геров, Троянский и пр. Дай Бог, чтобы дело пошло. Ты знаешь, что о своем личном значении я не забочусь, а потому помогаю всем, кому придется, лишь бы общее дело шло хорошо. Доставляю сведения не только Черкасскому и его подчиненным, но и Главной квартире. До моего приезда мало было принято мер, чтобы следить за турками и получать верные сведения из Болгарии об их движениях и приготовлениях.

Я, кажется, писал тебе, что Церетелев (унтер-офицер) приезжал сюда со Скобелевым (стариком), при котором он состоит ординарцем. Весел, здоров и high spirited*. Настоящий казак! Так как по переходе Дуная и при движении к Балканам Скобелев пойдет вперед с казаками, то ввиду важности обойти укрепленные позиции турок и захватить горные проходы в наши руки я подробно рассказал Скобелеву, как это может быть наилучшим образом исполнено по моему мнению, указав на те горные дороги и обходы, которые мне известны. Скобелев преважно сказал Церетелеву: «Смотрите запишите, и если что перепутаете или забудете — отвечаете мне головою!». Церетелев тотчас взял записную книжку, ответив: «Слушаюсь». Мы ехали в Бухарест, и Хитрово случился тут же и был свидетелем военной выправки Церетелева, который вел себя спокойно и натурально, тогда как Михаил Александрович* принимал различные позы с дерзкою, вызывающею, самодовольною улыбкою.

Сплю я изрядно, но мало — часов пять. Избаловался. Железная кровать с тоненьким матрацом и надувною подушкою мне кажутся жесткими, неудобными! Нет, плохой я уже стал солдат, хотя свитские удивляются моей прыткости, достойной «любого полевого офицера».

Сегодня приезжает сюда князь Милан, запоздавший.

Весь твой Николай

No 5

5 июня. Плоешти

Вчера был для меня радостный день — телеграмму получил из Круподерницы и затем два письма от вас (из них одно передано проезжим офицером артиллеристом Столетовым по распоряжению Руденко) и письмо от родителей с Елагина! Отцу лучше, он простудился, осматривая коляску, которая не годится. Дети Нади выдержали экзамен отлично, первыми, но у Коли явилась корь нехорошего свойства. Его оставили в городе, и матушка тревожится. Хорошо, что Ольга к ним приехала. Не могу выразить, как приятны были ваши милые строчки. Благодарю тебя, бесценная жинка, благодарю добрейшую матушку, прося ее продолжать переписку и давать мне медицинские отчеты. Поблагодари любезных деток за их писания. Характеры каждого выразились в письмах: Леонида — лучше обыкновенного, самые обстоятельные — Павлика и Катички, но ветреница забыла опять подписаться. Насмешило меня заседание круподерницкого общества: секретарь хорош, а казначей будет скопидомок, крепче Бурмова. Кстати о последнем. На основании моего ходатайства великая княгиня Александра Петровна его провела в действительную службу и произвела в VII класс (по академическому диплому). Черкасский ему поручил кормить всех своих подчиненных дорогою и быть хозяйкою. Я предсказываю, что с голоду поморит среди Болгарии. Черкасский рассчитывает, что его молодые люди, в том числе оба Шаховские, примут понудительные меры.

Скажи Мельникову, что расход, предполагаемый для Чернявки, громадный (около 6500). Дом строить деревянный не стоит, а лучше, чтобы пристройка была кирпичная. Необходимо сделать смету, ограничившись неминуемым расходом. Заключать контракт с поляком-католиком на долгосрочную аренду считаю весьма неудобным ради моего положения и убеждения. Надо приискать для Липского другое лицо для подписи условия. Ты подбодри Мельникова, теряющего голову от разъездов и одновременности хлопот в разных местах. Скажи, чтобы он подготовил условия, обнадежил Липского (с теми изменениями, о которых сказано, то есть уменьшить расход на постройки и дать подписать контракт другому), а если Бог даст мне вернуться, то окончательное условие заключим через месяца два. В крайности нужно дать доверенность Мельникову, но на биваке устроить это невозможно будет. Не лучше ли оставить на следующий год Липского хозяйничать в Чернявке в качестве прикащика — помощника Мельникова, то есть без заключения формального контракта, лишь взяв деньги арендные вперед для нашего обеспечения? Переговори с обоими и мне напиши. Прости, что затрудняю тебя нашим хозяйством. Но кому же хозяйничать, как не тебе? Посылаю к тебе письмо Дубровского (нашего остерманского управляющего). Он предлагал купить курское имение. Напиши ему, что пусть осмотрит первоначально, чтобы тебе знать подробно, прежде нежели решиться. Но, кажется, теперь уже поздно, ибо продажа должна состояться в нынешнем месяце. Дело в том, что это имение можно купить (столько долгу) совсем без денег, то есть не выплачивая капитал.

Как рад я, что у вас хорошая погода и что Круподерницы нравятся нашей добрейшей матушке. Очень доволен я нашим лекарем. Воображаю, как он по деревням в моду пошел после излечения лихорадочных. Мой затылок и голова что-то не вылечиваются крупинками. Может быть, для глаз и лучше ради отвлечения. Боткин, увидев мой затылок, посоветовал (я у него совета не просил) слабительного взять и теплую ванну с крахмальным настоем. Самое бивачное лечение!

Церетелева сейчас видел и уговорил написать вам. Константинопольцы кланяются. Очень благодарен за подробности о вашем житье-бытье. Жалею, что нечеткость почерка моего препятствует приятному и легкому чтению. Впрочем, теперь мои письма несколько будут кратче и реже. Мы стоим биваком на самом берегу Дуная вдали от железных и больших дорог. Будьте терпеливы, а меня угощайте почаще вашими грамотками. Фельдъегеря будут ездить по-прежнему, то есть два раза отсюда в неделю и три из Петербурга.

Сегодня утром я уже чуть было не уехал лично, а обоз свой, людей, вещи и лошадей отправил с конвоем казаков и гвардейцев к месту переправы. Вчера был дан приказ выступить нам сегодня в 5 часов утра. В состав этого эшелона Главной квартиры входит Меншиков, три Лейхтенбергекие, сын принца Александра Гессенского, Долгорукий, Имеретинский, Витгенштейн и половина свиты и обоза царского. Я должен был идти с ними верхом (6 переходов), но вечером меня предупредил великий князь Николай Николаевич, что, отправив обоз свой, я должен лично остаться, ибо буду призван на совет к государю. Я был у всенощной (служил отец Ксенофонт Яковлевич) и совершенно приготовился, предполагая, что на обедню не попаду. Встав сегодня в 5 часов, я выпроводил обоз свой, qui ne faisait pas du tout mauvaise figure*. Лошадей моих все хвалят, посмотрим, как будут в деле.

Был у обедни, затем на совете. Сейчас иду обедать к государю и завтра утром в 7 часов утра поеду в Бухарест с Дмитрием, оставшимся со мною. Там попытаюсь купить легкую коляску и тогда петербургскую оставлю в генеральном консульстве, а во вторник на рассвете присоединюсь к отряду и поеду (верхом на Ададе) к Дунаю. По моим соображениям переправа будет близ нашего будущего бивака (место — секрет даже для тебя) 11-го (с субботы) или 12-го (воскресенье). Дай Бог, чтобы все обошлось счастливо и благополучно. Перед тем государь съездит в Галац, где войска наши переправятся, вероятно, без всяких затруднений (7-го или 8-го). Все держат в секрете, но ты знаешь, что я умею отгадывать, тем более que les de la cuisine viennent de moi*.

Кланяйся о. Стефану. Очень неприятна эта история каменщика. Надеюсь, что Мельников отправил каменщиков-ляхов и взял других. Это опять задержит постройку, и она обойдется дороже!

Письмо твое княгине Гике отдал. Она пела перед государем при последнем посещении царской фамилии «Котрочени» (загородное помещение принца Карла). Все были довольны ее голосом.

Вчера приехал сюда князь Милан с Ристичем, Хорватовичем, Лешанином и пр. В мундирах прямо от государя явились они ко мне и нашли меня в кителе. Когда мы перейдем Дунай, они тронутся.

Сегодня недобрые вести принесли: один из катеров, пытавшийся взорвать турок в Сулине, пропал без вести. Полагают, что или опрокинулся, или пропал в плену, наткнувшись неосмотрительно на заграждения, которыми себя окружили турки. На катере был лихой и молодой лейтенант Пущин, жаль его и команды. Другая весть — черногорцы потерпели неудачи и потери{11}. Их турки жмут с трех сторон и с юга двигаются по пути к Цетинье. Того и смотри, что раздавят, прежде чем мы можем помочь. Сулейман-паша прошел в Никшич и снабдил его провиантом.

Посмеялся я твоим замечаниям о важности волостного старшины и пр. Действительно, у нас мало места аристократическим понятиям и конституции. Я это давно говорю, тебе в первый раз довелось наткнуться. Елене нечего беспокоиться о муже, я его лечу и за ним хожу.

Зная тебя и уважая твой характер, я убежден, что ты не нуждаешься ни в каком ободрении и нравоучении по поводу настоящей нашей разлуки. Помолимся Богу и исполним свой долг. Уповаю, что он устроит все к лучшему, нас не разлучит и скоро соединит. Тогда, мне кажется, я буду иметь право пожить мирно с вами, отдохнуть и предоставить другим подвизаться. Береги свое здоровье, занимайся детьми, матушкою и хозяйством. Мысленно мы неразлучны, по крайней мере, с моей стороны.

Со вторника буду постоянно на свежем воздухе — верхом или под палаткою. Надеюсь, что глаза мои не расшалятся, а в таком случае здоровье только выиграть может. Канцлера отправляют в Бухарест, а потом привезут в лагерь. С Черкасским и с Главною квартирою я лажу. Великий князь Николай Николаевич и его приближенные открыто говорят, что счастье, что я сюда приехал, чтобы ограждать их от промахов старика и Жомини, постоянно сбивающихся с пути.

Пора кончать, а не хочется оторваться от бумаги, хотя и сознаю, что писанием моим затрудняю тебя, бесценная жинка и милейший друг мой Катя. Благословляю и обнимаю деток. Поручаю им обнять и крепко расцеловать маму и бабушку, у которой заочно целую ручки. Да сохранит вас всех Господь и да соединит с вами поскорее твоего многолюбящего мужа и неизменного друга, вернейшего Николая

No 6

7 июня. Плоешти

До отправления срочного фельдъегеря имею возможность, душа моя Катя, еще раз написать к тебе и пользуюсь этою счастливою случайностью. Вчера был я в Бухаресте, осмотрел около сотни экипажей и, несмотря на то, что все лучшее раскуплено, успел приобрести за 900 фр. прекрасную (немного подержанную) коляску, приспособленную к путешествию. Она похожа на нашу круподерницкую, но снабжена ящиками — сзади, спереди и под сиденьем, а также тремя сундучками, так что самое нужное можно поместить с собою. Лошади мои вышли очень удачными — все хвалят, пожалуй, сглазят: они и огромную коляску вытягивают, а теперь и не чувствуют легкую.

Распорядившись приготовлением нового экипажа, я позавтракал в нашем императорском клубе, делал визиты румынским министрам и съездил на бивак эшелона Главной квартиры, ночевавшего в трех верстах от Бухареста, чтобы посмотреть на лошадей свиты и людей. Все оказалось благополучно, но хаос невыразимый: придворные фуры и экипажи громоздкие, уже теперь ломаются, опрокидываются и отстают. Обоз растянулся, и всем становится ясно, что за Дунай таким повозкам не ходить. Кухню опрокинули, и свитские ворчат, что их поставили на старый бивак, где много было навоза. Я взял старую коляску с Иваном и кучером с бивака (Дмитрия оставил для его сбережения в Плоешти), привез их к княгине Гике, где экипаж мой и останется на хранение. Вещи из старой переложил в новую коляску, и до рассвета присоединимся к эшелону на биваке. Расходу мне много, тем более, что кормлю людей и покупать фураж на походе дорого, а нам дают ассигнации, а не золото, как полагал батюшка. За рубль здесь дают лишь 2 фр. 60 сент.! Золото получают лишь приближенные!

Вечером в 10 часов я уже вернулся в Плоешти. Сегодня был почти все утро у главнокомандующего и пойду обедать к государю. Погода здесь хуже вашей — сыро, темновато и ночью холодновато. Обещают, что скоро возобновятся жары и будут сильные. Хрен редьки не слаще!

Сегодня утром я телеграфировал отцу поздравление, прося передать в Круподерницу, что я здоров. Полагаю, что чрез Петербург скорее к вам дойдет, нежели непосредственно.

Все удивляются моей подвижности и беспретенциозности. Я таков был всегда, а если бы здоровье было ста рое (то есть глаза не болели и пр.), то я всех уходил бы своею прыткостью.

Дожди в Армении (!) задержали осадные орудия, предназначавшиеся для бомбардирования Карса. Здесь все приходится откладывать переправу через Дунай по случаю запоздания перевозки тяжестей и в особенности понтонов. Турки укрепляются везде, где ожидается переправа, и потеря у нас должна быть большая, придется лбом брать. С божьей помощью в начале будущей недели будет армия за Дунаем. Поедем туда в субботу или воскресенье. Великий князь Николай Николаевич пожелал, чтобы до того времени я был бы здесь под рукою. Дмитрий поедет со мною.

Княгиня Гика и все дети, а равно старушка Бларамберг вам кланяются. Целую ручки у добрейшей матушки, целую твои ручки, ножки и губки, душа моя Катя, славная жинка моя. Обнимаю деток и благословляю. Приветствую всех. Скажи Мельникову, чтобы обращался к тебе за ответом. Твой нежный и многолюбящий муженек, состарившийся, хотя и неизменный друг.

9 июня. Плоешти

Вчера приехавший из Петербурга гвардейский офицер передал мне милейшие письма ваши от 2 июня. Выражения твои, бесценная подруга моя и сердечная жинка, тронули до глубины души, потому что ты просто выразила глубоко прочувствованное. Благодарю и тебя, и добрейшую матушку. Мысленно перенесся я в церковь круподерницкую к обедне 2-го числа, и хотелось бы мне подпевать детскому хору. Авось когда-нибудь и придется.

Перемена погоды и появление сырой совпала с здешними климатерическими переменами с тою разницею, что здесь нас обливал как из ведра дня два [дождь], и потом было холодно. Со вчерашнего дня опять жарко. Славные ночи лунные.

Вчера здесь были князь Милан с Ристичем и пр. Мне пришлось возиться с ними часа три. Им посоветовали не двигаться и не изменять своего положения, пока мы не перейдем Дуная и не подойдем. Сербы сознают, что если не примут участия в войне, то роль их будет жалкая, и все значение среди христиан на Балканском полуострове пропадет. Положение бесхарактерного Милана трудное: денег нет ни гроша для приготовления, а если он останется сложа руки сидеть, то выгонят и посадят Карагеоргиевича. Исподволь он приготовится, и если черногорцев задавят или турки двинут войска свои из Албании вдоль сербской границы нам во фланг, то сербские войска произведут диверсию.

Сведения из Англии нехороши. Как и надо было предвидеть, сообщение Шувалова, упомянувшего, что мы хотим создать Большую Болгарию и идти к Константинополю, даст лишь случай Биконсфильду стать на почву мнимых английских интересов, которые могут быть затронуты и требуют принятия предварительных военных мер{12}. Английский премьер хочет требовать кредита в 5 млн. ф. ст. и мобилизировки 50 тыс. войска. От таких мер до войны недалеко. И подумаешь, что старик вместе с Шуваловым ухитрились испортить блестящее положение наше и наготовить беды государю и России лишь потому, что не хотели молчать, а чувствовали потребность болтать. Салюсбюри отличился: он в меньшинстве противится предложениям Дизраэли и, по всей вероятности, выйдет из министерства.

Мне пришло в голову, что пересылка по почте моих писем тебе, отправляемых с фельдъегерями, едва ли удобна. Рейфа дикционер я куда-то заложил. Впрочем, у меня или у детей в Круподерницах должен быть другой экземпляр. Письмо Зичи хорошо, но не забудь написать Салюсбюри с поклоном от меня и надеждою, что англичане не помешают нам устроить участь болгар.

Завтра начнется переправа около Браилова, куда государь едет сегодня ночью. В субботу, вероятно, будет атакован Мачин. Я поеду с государем, хотя у меня ни вещей, ни лошадей, ни людей нет (один Дмитрий и дорожный мешок). В субботу вечером надеюсь вернуться, а на другой день отправлюсь с главнокомандующим (великий князь Николай Николаевич берет меня и Непокойчицкого) на главную переправу, около которой уже стоит наш обоз и моя палатка.

С глазами моими (впрочем, им лучше) и продолжающеюся сыпью на затылке такое perpetum mobile не совсем удобно и здорово, но мне везде хочется быть и все самому видеть, ничего не пропустить. Ты знаешь мою деятельность, и огонь, во мне горящий (смолода), еще не угас! Военные обстоятельства, войска подливают масла в потухавший огонь.

Гика, наш приятель, состоит при государе и везде будет с нами. Великий князь Алек[сей] Александрович приезжает в Браилов завтра и будет участвовать в походе. Рассчитывают, что даже если нам скоро удастся поставить мосты, то нужно будет до 12 дней, чтобы (следуя безостановочно) перевести армию за Дунай!

Делай что хочешь не только с имениями моими, но и со мною. Я и все достояние тебе принадлежим всецело. Корчму закрыть можешь, но удостоверься прежде, что лишив себя 100 руб. дохода, мы можем воспретить другим открыть впоследствии корчму или кабак в деревне. Кажется, нужно приговор составить крестьян и подтвердить у мирового посредника. Справься. Корчма бособродская, и можно будет там несколько увеличить доход. Обрати внимание Мельникова.

Два фельдъегеря сряду приезжают в Плоешти без писем от родителей. Что бы это значило? Сегодня едва успею написать им.

Князь Горчаков и его свита находятся здесь в весьма неприятном положении: все военные смеются над ними и ругают. Жомини постоянно толкует о parti militaire* и тем только увеличивает разлад. Жаль, что не приготовил я книжку для журнала, интересно было бы записать, в особенности дипломатические проделки. Ты с детьми узнали бы, по крайней мере, сколько мне пришлось исправлять и предупреждать глупостей канцлера, Жомини и компании.

Тягостно мне отсутствие моего Евангелия, забытого где-то Дмитрием и всегда прежде мне сопутствующего. До 40 лет прожил я, читая ежедневно главу Евангелия, а теперь как-то совестно начинать день без чтения слова божия!

Мы очень запоздали переправою чрез Дунай. Турки везде приготовились, и надо ожидать больших потерь и затруднений. Пока мы стоим, турки собрали 70 тыс. чел. и стеснили черногорцев с трех сторон. Очень опасаюсь, что храбрые орлы будут задавлены. Турки порешили, чтобы с ними покончить и обратить все силы против нас. Беда та, что мы ничего не можем предпринять, чтобы пособить братьям-черногорцам.

Всем константинопольцам кланялся от вас. Благословляю детей, целую ручки у добрейшей матушки, благодаря ее за теплое письмо. Приехала ли к вам Екатерина Матвеевна? Никто за мою старую коляску не дает больше 10-15 червонцев.

Обнимаю тебя и детей тысячекратно. Да сохранит вас Господь и скоро соединит нас всех. Часто думается мне: суета сует, суета всяческая. То ли бы дело жить мирно и тихо с жинкою и детками, да Бога благодарить! Да будет воля Всевышнего. Он лучше знает, как устроить на благо наше земное пребывание. Примем все с покорностью в надежде лучшего.

Твой многолюбящий муж и верный друг Николай

No 7

10 июня. Пятница

После затишья, бывшего в последние дни, теперь les se pr и животрепещущий интерес возрастает с каждой минуты. Государь вследствие полученных вчера известий о встречаемых Циммерманом (корпусный командир) препятствиях в Браилове отложил свою поездку, а между тем войска наши перешли сегодня ночью молодцами Дунай, и бригада генерала Жукова идет уже в обход позиции при Мачине по направлению между Исакчею и Мачином.

Ужасно мне досадно, что вы с таким трудом и неприятными впечатлениями разбираете мои иероглифы. Готов писать по-французски, если вам разбирать легче. Впрочем люди, наблюдавшие за проявлениями женственными, замечали, что так как женщины живут сердцем и самоотвержением (говорю лишь о тебе подобных идеалах), что им дорого и мило лишь то, что трудами, испытаниями дается. Утверждают, что мать того ребенка больше любит, который больше боли физически и нравственно — принес. На этом основании и строки будут тобой цениться по трудностям разбора и неприятностям первого впечатления. Так ли?!

Так как царская Главная квартира прозевала уже переход Дуная в Браилове, то я туда не поеду для парада. А чтобы не прозевать таким же образом главной переправы, отправлюсь завтра к Дунаю на присоединение к великому князю Николаю Николаевичу, не ожидая устроенного им для меня переезда в воскресенье. Найму просто коляску в Бухаресте и прямо явлюсь там, где уже находятся мои вещи и лошади (90 верст от Бухареста в Александрию). Благослови Господь!

Вчера было молодецкое дело двух наших катеров с монитором турецким, подкрепленным пехотою и артиллериею с берега. Наши устраивали заграждение минами и эстакадою. Турки хотели помешать, и монитор пошел напролом. Надо было его задержать, чтобы докончить работу. Молодой лейтенант гвардейского экипажа сел в паровой катер и вступил среди белого дня в неравный бой. Турецкая конная и полевая артиллерия, пехота с берега, а экипаж монитора с палубы осыпали наших пулями и ядрами. Наши подвели мину и остановили монитор, но пуля разорвала проволоку, и взрыв не состоялся. Лейтенанту прострелили обе ноги и ранили художника Верещагина, сидевшего по охоте на катере, который успел вернуться. Между тем главная цель была достигнута — заграждение окончено.

Со стороны Эрзерума турецкие войска двинулись к Карсу. Гренадерская кавалерийская дивизия и кавалерия идут им навстречу, надо ожидать решительного сражения.

Мы, к сожалению, так замедлили переходом, что того и смотри задавят турки черногорцев. Потери их огромные, и князь Николай теряет голову. Еще несколько дней и, пожалуй, турки проникнут в глубь Черногории, где скрываются несчастные семейства герцеговинцев! Ужасно подумать! Одна Сербия могла бы отвлечь турецкие силы, а канцлер хвастает, что он оказал великую услугу России (Австрии?), понудив Сербию заключить мир и затем помешать ей (в угоду Андраши) принять ныне участие в войне.

Ты помнишь, конечно, как я хлопотал, чтобы ссорить Персию с Турциею, зная, что этим я обезопасливаю наш левый фланг в Азии, и что курды, поставленные между нами и персиянами, не послушают турок. Наше милое Министерство иностранных дел, опасаясь неудовольствий Англии (по какому праву нас привлекли бы к ответственности?), со времени выезда моего из Константинополя старалось внушить Персии необходимость сидеть смирно и не гневить Англию и Турцию. Азиат не умеет быть нейтральным, а потому, видя, что нельзя извлечь пользу в союзе с нами, персияне стали ладить с турками. Результатом этого легкомысленного образа действий было то, что персияне (подданные) подвозят тяжелые орудия из Требезонда в Эрзерум, а курды, поставленные между персиянами и турками, согласились присоединиться к отряду последних, пришедших в Ван. Полчища их пошли к Баязету, где у нас оставлен слабый гарнизон, и того смотри, что отберут у нас обратно, что нанесло бы невозвратимый урон нашему обаянию и породило бы нам везде врагов, даже в Персии. Вот как слабость, непоследовательность, незнание и боязнь иностранцев вводит нас в ряд ошибок, порождает серьезные опасности вместо мнимых, имевшихся в виду.

Государь не перейдет за Дунай, пока река не будет совершенно в наших руках, то есть пока мы не возьмем хотя бы одну важнейшую крепость и не уничтожим турецкую флотилию, иначе его величество мог бы быть отрезан (!) от России. По всей вероятности, я перейду Дунай с главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем и останусь в армии, даже если царь вернется на север.

Положение канцлера и сопровождающих его дипломатов самое фальшивое. Речь уже идет об отправлении их в Петербург. Ону сие чувствует и пристраивается снова ко мне, равно как и Нелидов. Ону будет скоро у вас. Жена ему приказывает купить маленькое имение в нашем соседстве. Будьте с ним осторожнее насчет политики.

Чтобы тебе доказать, что не только по военной части теперь в ходу, прилагаю телеграмму, посланную мне представителями 44 газет и журналов, приславших своих корреспондентов сюда. Они собрались на обед в Бухаресте и послали телеграмму (после спичей соответствующих) мне и Каткову как представителям русской народной прессы{13}. Юргенсон под боком, а никто к нему ни слова, даже Погенполь, агент МИД.

Сейчас получил милейшее письмо твое, бесценная жинка, за No 5 от 6 июня. Как быстро! Ай да Руденко! Теперь беспрестанно ездят курьером военные мимо Казатина. J’ai profondement touch de l’aimable attention, que d le lieu et le moment o tu m’ ces lignes qui partaient directement du coeur et allaient au mien*. Смеялся я искренне описываемой тобою обстановке. Видно ты задала пир наславу! То-то будет рассказов в нашем захолустье. Напрасно позволила курить в комнатах. Я вывел бы в сад. Ради Бога, оставь твою страшную мысль бросить семью и приехать в Бухарест. Хотя княгиня Гика и предлагает принять тебя в деревне, близ города находящейся, но летом местопребывание здесь нездорово. Бухарест — неприятный город во время жаров. До сего времени еще мы могли бы провести вместе несколько дней в Плоешти и в Бухаресте, но теперь именно начинается кампания действительная, которая, если Бог благословит, будет ведена быстро и решительно. Мы рассчитываем в месяц дойти до Константинополя (между нами сказано), и при таких обстоятельствах появление твое в Бухаресте было бы бесполезно, ибо отлучиться из Главной квартиры я не могу. Будем мысленно неразлучны, будем молиться о скором и счастливом окончании нашей разлуки, но покоримся воле божией. Ты нужна при детях, на тебе все наше хозяйство. Как можно все бросить, чтобы среди препятствий всякого рода свидеться на несколько минут! Это неблагоразумно, а потому ты, конечно, не предпримешь такой страшной поездки.

То, что ты пишешь о Леониде, крайне меня огорчает. Скажи Соколову, что я надеюсь, что он найдет средство вести его вперед, а не назад. Жаль, что Мика заброшена. Давайте ей читать, сама выучится. Пусть мне почаще пишет — то на русском языке, то на французском и на немецком.

Виды на урожай неутешительные, а цены будут хорошие. Дмитрию передал твою похвалу за ковер. Он был польщен.

Государь сейчас уехал в Браилов. Ко мне очень милостив и внимателен. Вчера прибыл сюда Алексей Александрович, произведенный в контр-адмиралы и назначенный командовать всеми морскими командами на Дунае. Он еще похорошел, повозмужал. Я кланялся от вас, и он поручил кланяться. Он набрался много знаний и рассуждает обо всем здраво. Славный человек!

Дмитрий укладывается, а я не могу расстаться с тобою, друг мой сердечный, даже заочно. Завтра в 5 (как всегда теперь) [встану] и отправлюсь в 7 часов в Бухарест, там уже заказана коляска (не на мое имя), и я прокрадусь в ней к месту предполагаемой переправы (около Систово).

Сейчас получил письмо родителей. Не успел окончить. Радуюсь, что почерк батюшки поправился. Надеюсь, что родители останутся на Елагине, а то поездки из Петергофа в город замучают батюшку. В его годы кататься одному по жаре и духоте не следует. Оставляю это письмо фельдъегерю для отправления послезавтра. Да благословит вас Бог. С завтрашнего дня будем стоять биваком и ночевать в палатках. Дмитрию лучше. Если увижу, что здоровье его терпит от бивака, пришлю его к вам вместе с громадною коляскою.

Обнимаю милых деток. Скажи Леониду, что надеюсь, что он меня срамить не будет и станет отлично учиться. Целую ручки у матушки добрейшей. Жалею для нее, что у вас холодно, как везде. Целую твои ручки, ножки и глазки. Люблю до бесконечности и вижу постоянно перед глазами твой облик милый. Твой верный муж и неизменный друг Николай.

Поправляй твое здоровье, не тревожься и будь уверена, что Бог нас не оставит, не забудет и устроит все к лучшему. То-то было бы хорошо, если бы в августе удалось мне к вам приехать.

No 8

12 июня. Воскресенье

Вчера минуло три недели нашей разлуки, показавшейся мне вечностью, бесценный друг мой Катя. Великолепные здесь ночи лунные — светло, не жарко и думается, когда посмотришь на луну, о тебе. Вчера засмотрелся я на зелень, освещенную луною, и мечтал о том, как мил должен быть вид с круподерницкого балкона и как там хорошо, спокойно, душевно в семейном кругу! Поют ли дети «Коль славен наш Господь», и припоминает ли при этом добрейшая матушка об отсутствующем?

Вчера, как ты знаешь, отправился я в путь, но оказалось, что великий князь Николай Николаевич сделал другие распоряжения, которые заставили меня вернуться в Плоешти, чтобы ехать окончательно к Дунаю на бивак сегодня. Я отправлюсь с Главной квартирой (в том числе и Нелидов) экстренным поездом на Слатину и оттуда в экипажах на бивак к Дунаю близ пункта переправы (90 верст езды от железной дороги). Государь поедет за нами чрез сутки. В четверг мы уже, по всей вероятности, будем за Дунаем.

Первыми переправились в пятницу в 3 часа утра у Галаца на лодках и плотах Ряжский и Рязанский пехотные полки. Дело было молодецкое до безрассудства. Перед устроенным в Браилове мостом затоплена вся страна до крыши домов. Видя, что мостом пользоваться пока нельзя, Циммерман (корпусный командир) отправил бригаду из Галаца. Высадилось — после трехчасового плавания в камышах — 10 рот. Турки в числе до 3 тыс. чел. с 4-мя орудиями и черкесскою конницею атаковали наших около 7 часов утра яростно. Были очень трудные минуты, и бой продолжался до 12 часов безостановочно, становясь несколько раз рукопашным. Наши молодые солдатики выказали себя героями: при самых невыгодных обстоятельствах смело, без оглядки бросались на турок, выгнали их из ложементов, выдержали картечный огонь, отбились от конных черкесов (вырезавших целое звено цепи с офицерами) и преследовали их пешком с криком «Ура»! Турки стали отступать после сильной свалки, но, получив подкрепление и пользуясь своим превосходством (пушки и конница), перешли было опять в наступление. Наконец, к нашим подоспела одна 4-фунтовая пушченка, и неприятель оттеснен к Мачину. К вчерашнему вечеру до 15 тыс. чел. наших уже перешло реку. У нас убито 45 чел. (2 офицера) и около 100 раненых. Много ран штыковых, тяжелых. Воодушевление войск громадное. К сожалению, диверсия едва ли принесет пользу: турки понимают, что общий ход дела не изменится от этого и что главная переправа в ином пункте. Если бы они догадались подвести артиллерию и подкрепления к Мачину, то нашим, лишенным моста и артиллерии, пришлось бы плохо.

Государь прибыл в Браилов в 3 часа ночи, съездил в Галац, осматривал госпиталь, посетив раненых, наградил собственноручно Георгиевским крестом раненого офицера, бывшего первым при высадке, и послал Лорьку Толстого в отряд к Мачину передать бригадному командиру Жукову Георгиевский крест и знаки нижним чинам и одному офицеру. Лоре пришлось быть первому из свитских в передовых войсках. В 5 часов пополудни государь уже вернулся, позвал меня, рассказал мне все виденное и пригласил обедать. Его величество был доволен и расстроган. Столько было пыли при объезде царском, что если бы я был в свите, у меня глаза бы разболелись. Все к лучшему.

Чтобы не обременять своего портфеля, буду отсылать в толстых конвертах накопляющиеся ненужные бумаги. Не запечатывай, ибо не интересные, складывай их где-нибудь. Целую ручки твои и матушки. Обнимаю и благословляю деток. Твой неизменный друг и любящий муж Николай.

Сейчас получил я телеграмму от известного тебе Macgohan{14}, отправившегося по моему совету в Браилов и присутствовавшего при бое: «Tout est fini ici, nous sommes Matchin, reussite splendide, je serais demain Bucarest*. Как я рад, что уговорил великого князя главнокомандующего допустить иностранных корреспондентов в армию. Приняты по моей рекомендации 6 лучших, теперь набралось уже около 50 — чужих и своих. По крайней мере, не станут оспоривать существования наших успехов и подвигов, как бывало прежде. В Европе отдадут справедливость чудным качествам русского солдата, и истина восторжествует над ложью, интригою и коварством наших порицателей и врагов, иностранных и доморощенных. А свои воры хуже чужих. Говорят, что в Петербурге и в некоторых наших посольствах за границею распускают неблагоприятные слухи о нашей армии (о неудавшейся переправе чрез Дунай, о погибели 2-го корпуса и пр.) и злорадствуют (Шувалов). Но вообрази, что даже здесь, среди всеобщего одушевления и соревнования самопожертвования, в двух шагах от государя есть люди, которые только думают о своей личности и о примирении «народного русского фанатизма» (!!). На этих днях канцлер с Жомини мне отпустили такую тираду: «Vous appartenez au parti militaire (я доказывал им, что стеснять военные действия дипломатическим пустословием теперь нельзя); on ne veux pas nous actuellement, mais laissez passer quelque temps et les choses changeront; lorsque le typhus (типун им на язык) et la fi auront d notre brave arm lorsqu’on aura perdu 40 ou 50 mille homme et qu’on verra qu’il n’est pas aussi facile qu’on le pensait d resoudre les probl politiques par 1′ on dira que nous avons raison (?!), on viendra (?) nous demander d’arranger les affaires, d’arr 1’effusion de sang et de faire un replatrage quelconque pour en finir!»*.

Каковы! Забывают, что никто другой как они (с графом Андраши) воспрепятствовали мне мирно (дружбою с турками) разрешить славянский вопрос мирным путем, что они запутали нас в войну и теперь делают [все], чтобы ее усложнить и затянуть ради мнимого миролюбия. Я им отвечал, que c’est une honte et une infamie que de sp sur les malheurs de sa patrie et que je leur conseillais de ne pas parler haut car ils finiront par lapid si le peuple ou les soldats russes les entendaient*.

Вот с какими людьми мне пришлось иметь дело 16 лет сряду, и вот они — мои судьи и посредники между мною и государем!!

Главная забота князя Горчакова теперь — это быть при государе 13-го день, когда минет ему 60 лет службы, и что-нибудь выклянчить для себя. Чего ему, кажется, нужно еще? Экономиями и биржевыми спекуляциями он нажил, как меня уверял Гамбургер, два миллиона руб. серебром! А небось стащит у меня даже курьерскую дачу (не говоря уже о подъеме, заплаченном всем чиновникам моим, и о котором и помину нет для меня) на проезды из Константинополя чрез Бриндизи в Петербург, что следовало бы по закону, но чего, конечно, просить не буду. Il faut garder son ind morale, en servant le pays avec fiert et d comme je 1’ai toujours fait. Tu partage mes opinions, ch amie, de mon coeur compagne ador de ma vie d’epreuves et de sacrifice**.

Ты видишь, что когда было можно, то я писал не скупо. Но теперь пройдет две или три недели, когда можно будет спокойно писать. Придется проводить дни на коне. Не посетуй за краткость или неразборчивость моих будущих писаний. Целую вас всех, милых сердцу, тысячекратно. Молитесь за русских воинов.

Твой неизменный друг и любящий муж Николай

No 9

15 июня. Драча

Что такое Драча, где это, qu’est ce que c’est que cet endroit impossible et introuvable***, скажете вы, мои милые сердцу жинка и матушка, получая эти строки. Румынская деревушка в котловине между оврагами на пространстве между Александриею и Турну-Магурели, верстах в 12-ти от Дуная и в 16-ти или 17-ти от Турну против Никополя, находящегося на турецкой стороне, вот где теперь наша Главная квартира — армии и императорская! Только что прибыл государь. Возвратились мы с бомбардирования никопольских укреплений, и устроился я в палатке на биваке. Тянет с вами побеседовать и продолжить мой дневник, поставляющий вас в известность о том, что со мною делается. Фельдъегерь, прибывший с государем, передал мне милейшие письма ваши от 9 июня. Благодарю матушку, что она тебя лечит и о твоем драгоценном здоровье мне сообщает, а тебя, друг мой Катя, благодарю за деревенские подробности, заключающиеся в письме, и в особенности за добрые вести о твоем здоровье, доказывающие, что ты меня не забываешь и матушку слушаешь. Детям признателен за их грамотки. У Леонида много непростительных ошибок. Между прочим, он везде без разбора ставит «ь». Мики письмо меня не удовлетворило, надеюсь получить лучше и пространнее.

В воскресенье был у обедни (в субботу также удалось попасть к всенощной). Служил Ксенофонт Яковлевич, а равно и молебен по случаю благополучного перехода через Дунай против Галаца и взятия Мачина. Дьякон артистически произнес многолетие императорскому дому и воинству русскому, а также вечную память павшим недавно воинам; многолетие императорскому дому было произнесено обыкновенным образом, затем вечную память низко, в мажорном тоне, с трепещущим от волнения голосом, и вслед за сим высоко, торжественно разразилось потрясающим образом многолетие победоносному христолюбивому русскому воинству. Никогда не случалось мне слышать в церкви подобных эффектных модуляций! Артист, да и только! Просто помолиться лучше, то есть сердечнее!

В 5 часов выехал я в Слатину по железной дороге в особом экстренном поезде, устроенном для Главной квартиры армии. Великий князь Николай Николаевич распускал слух, что сам поедет, а между тем полетел осматривать переправы, предоставив мне все удобства и свою собственную коляску. Я был старшим в поезде и сидел в отделении с Галлом (моим корпусным товарищем-глухарем) и А. И. Нелидовым. Кто бы думал, что судьба нас доведет вместе по Румынии до Дуная! В поезде отправлялись и экипажи великого князя, предназначенные для нашей перевозки далее. В 2 часа ночи прибыли мы в Слатину. Начальник станции — поляк — оказался шпионом турок и накануне, узнав о заготовке почтовых лошадей для быстрого проезда государя и якобы главнокомандующего (который должен был приехать за сутки, но предоставил мне его заменить), скрылся, бежав в Сербию, чтобы известить наших противников, что все силы направляются на Никополь для переправы. Комендант и начальник телеграфа и военной почты генерал Стааль приняли нас очень приветливо, напоили чаем и рассадили по экипажам: всего было три коляски, фургон великокняжеский и две перекладные. Со мною поместился (совершенно наша круподерницкая коляска) Нелидов, а на козлах адъютант великого князя Андреев, славный малый. Во второй — Галл, адъютант великого князя Скалон и полковник Генерального штаба; в третьей коляске — директор канцелярии главнокомандующего, офицер Генерального штаба, обер, Миллер. На перекладных ехали с вещами Дмитрий, камердинер великого князя и Галла. В каждую повозку запряжены по две лошади в дышло (ямщики верхом) и четыре на уносе (спереди). Все это связано не хомутами, а легкими веревочками, вожжи от передней лошади намотаны на шею возницы или на седло. Ямщики — в разноцветной блестящей одежде, иные с ментиками за плечами, в старинных шляпах, с большим бичом, кричат, шумят, трещат бичом, управляя кое-как лошадьми, пущенными во всю прыть. Картина самая оригинальная, странная, переносящая мысленно на театральную суету! Мы полетели, и зачастую лошади путались, сворачивали в сторону или останавливались, заморившись от безумной езды. Повозку Галла проломили, наскакав сзади. Дмитрий вывалился вместе с вещами (я его лечил арникою, и на другой день он уже не жаловался). Таким образом летели мы около 90 верст. На дороге обогнали мы войска, идущие по тому же направлению.

Старые знакомые — Лошкарев (начальник дивизии) и Корф (командир Киевского полка гусарского) со мною толковали, обрадовавшись неожиданной встрече (оба были в корпусе при мне). На последней станции ямщик вместо того, чтобы поворотить от р. Ольты (мы ехали вдоль левого берега) на Драчу, провез нас в Турну (9 верст лишних), что при жаре и желании поскорее доехать до главнокомандующего было неприятно. Но зато я, встретившись с Манвеловым (тоже старым приятелем, командиром 8-й кавалерийской дивизии), напился у него чая, осмотрел в трубу Никополь и близлежащие укрепления, а равно и приготовления к бомбардировке, которая должна была начаться через три часа после моего прибытия. Мой шестерик произвел сенсацию в городе (где много шпионов), и Манвелов мне пенял шуткою, «que mon arroi attirera la ville quelques bombes d le soir»*.

Расспросив о дороге и приняв меры, чтобы с государем не сделали того же на другой день, я вернулся вспять и затем направился в Драчу. Лошадей мне дали таких бойких и невыезженных, что, выехав со станции Сигар на шестерике, я постепенно отпрягал и бросал лошадей, бивших страшно задом. К Драче подъехал я уже на паре, а при спуске к Главной квартире должен был совсем бросить экипаж и придти к великому князю пешком вместе с Нелидовым и адъютантом. Галлу и директору канцелярии посчастливилось — их ямщики были молодцы и провезли прямо в Главную квартиру.

Великий князь принял меня очень благосклонно и сообщил о результате личных рекогносцировок и приводящихся в исполнение последних распоряжениях для перехода чрез Дунай. Экипажи мои, лошади с кучером, Христо с Иваном только что пришли походом чрез Александрию. Но так как на Руси, равно как и в Турции, личное присутствие много значит, то им отвели место низменное, около болота, что при сырости крайне неудобно, лучше сказать, вредно. Не желая задавать работу утомившимся людям, я остался до следующего дня на разбитом месте, но тотчас же выбрал другое — около Вердера, австрийского агента, и Меншикова, приказав перевести туда мой бивак в продолжение моего отсутствия на следующий день. Рядом с моею палаткою (двойная, дождь не пробил вчера, но довольно жарко в ней) помещается фургон, а в его палатке — мои люди, тут же самовар и кухня (прислуга принуждена варить сама себе пищу). Лошади привязаны к фургону, коляске и к кольям, а обе верховые — перед самым входом в мою палатку.

Адад кушает травку, на меня поглядывает, вытягивает голову и тянется к входу в мою конуру походную. Он ржет, прося хлеба, и откликается на мой зов ночью. Не правда ли, поэтически? Когда после обеда и вечернего чая я улегся на походную кровать свою, воображение живо перенесло меня за 20 лет назад в киргизские степи{15}. Говор бивака, ржание лошадей, русская брань, ночная сырость — вся обстановка напомнила мне молодость. Но силы уже не те, удаль не та и положение иное: я не начальник бивака, а чуть не последняя, седьмая, спица в колеснице. Спал я отлично, хотя падал дождь и фыркал под ухом Адад, меня и разбудили раза два.

Все меня принимают приветливо и выказывают большое внимание. Николай Николаевич обходится самым дружественным образом, напоминая часто при всех, что мой товарищ он с детства. На этих днях мы решительно переходим Дунай. Сегодня зашел я в Главную квартиру, чтобы справку получить. Великий князь лежал в кровати у себя в палатке и узнал мой голос в 20 шагах, тотчас кликнул: «Николай Павлович, иди сюда». На выражение моего удивления, что он мог узнать мой голос по первой фразе, сказанной вполголоса, великий князь ответил: «С детства твой голос врезался у меня в память, я его всегда и везде тотчас узнаю».

Во вторник встали мы в 5-м часу утра, отправили верховых лошадей и конвой вперед на высоту близ Турна — оттуда видны турецкая и наша позиции. Было сыро, даже очень. Многие поехали верхами за неимением коляски и достаточного числа лошадей. Je suis jusqu’ present le mieux fourni sous ce rapport*. Лошади мои очень удались. Я отправился в 6 часов утра вслед за главным начальником штаба в своей коляске. Во второй коляске, где сидел, между прочим, Николай Максимилианович, лошади зашалили в гору, и Лейхтенбергский пересел ко мне, прося довезти. Мы остановились в 14-ти верстах у кургана, господствующего над всей местностью, с которой действительно расстилается великолепный вид на долину Дуная. Курган этот — в 6 верстах от никопольских батарей, все видно как на ладони. Курган этот сделался историческим, и два живописца срисовали со всех сторон.

С 7 часов утра до 11-ти смотрели мы на артиллерийскую дуэль между нашими и турками, подкрепленными двумя мониторами, которых тщетно наши моряки пытались уже неоднократно взорвать. Понтоны наши и мост должны быть введены в Дунай по р. Ольте. Турецкие укрепления как раз против устья. Надо сбить турецкие орудия, обессилить крепость, отогнать или запереть мониторы, чтобы иметь возможность устроить мост или даже провести понтоны и приступить к приготовлениям к переправе. Ночью храбрым морякам удалось провести 18 понтонов под носом у турок, они открыли огонь по строющимся у устья Ольты перед Турном батареям, и завязалась перестрелка по всей линии. В 11 часов прибыл государь с сыновьями и свитою по той же дороге, что и я. В 3 часа вернулись мы в лагерь. Завтра, 15 июня, нападение на мониторы и Никополь, а, может быть, и решительная переправа. Я — дежурным при государе. Момент весьма интересный.

15 июня

Сегодня великий день: войска русские форсировали переправу чрез Дунай в центре стратегической линии турок, разорвав ее на две части. Наши сделали важнейший шаг, обеспечивающий 50% успеха всей кампании. Ты припомнишь, что я всегда твердил, что необходимо сделать главную переправу в Систово, чтобы обойти все крепости, приблизиться сразу на 100 верст к Балканам и войти непосредственно в ту часть Болгарии, которая населена почти исключительно болгарами, и затем пройти чрез часть страны, пострадавшей от турок в прошедшем году{16} для охранения христианского населения и поднятия его духа. Я твердил это Обручеву три года тому назад, говорил и великому князю лично, разделявшему мое мнение. Но Главный штаб избрал Никополь — в 30 верстах выше, на устье р. Ольты, как пункт, в техническом отношении наиболее удобный. Понтоны деревянные готовились на этой реке, и подвоз осадной артиллерии до Слатины по железной дороге был удобный, нежели в таком месте, как Систово, далеко отстоящем от железной дороги. Построили батареи (36 осадных орудий) около Турну и стали громить Никополь. 14-го сбили большую часть батарей турецких, а 15-го зажгли город выстрелами и принудили два турецких монитора прекратить борьбу, прижаться к берегу и дать себя окружить нашими заграждениями и минами. Таким образом, трудом всех наших моряков и сапер вся грозная Дунайская турецкая флотилия парализована и обессилена. Один только монитор (около Рущука) не попался в расставленные ловушки, разгуливает и может повредить нашим мостам (когда они построены будут) и наделать нам хлопот.

Помещением Главной квартиры в Драче, сосредоточением войск и приготовлениями к переправе, которых скрыть было нельзя, иностранцы и турки убедились, что Никополь будет местом нашей переправы. Они построили много укреплений против наших батарей и сосредоточили до 15 тыс. войска. Туда прибыл сам турецкий главнокомандующий, тогда как, по полученным сведениям, на излюбленном мною пункте (Систово) было всего 1 или 2 тыс.войска. Тогда великий князь, осмотрев лично местность, решился окончательно броситься чрез Дунай около Зимницы против Систово. Но решение это, мною заподозренное, держалось в величайшем секрете до того, что никто в свите не подозревал и что государь узнал лишь за два дня. Приказано было Драгомирову (начальник 14-й дивизии) попытаться переправиться там в ночь с 14-го на 15-е. В случае же неудачи предполагалось сделать переправу у Фламунда, несколько верст ниже Турна, в течение 15-го числа. Для этого предназначался 9-й корпус Криденера. Как для той, так и для другой переправы необходимо было провесть понтоны из Ольты в Дунай под носом турецких укреплений и войск в Никополе. В ночь с 13-го на 14-е удалось провести одну часть, а в ночь с 14-го на 15-е — другую.

В течение бомбардирования турецкая артиллерия была значительно ослаблена. 15-го утром все были в тревожном ожидании. Государь и великий князь Николай Николаевич почти не спали от ожидания. Мне мешали спать ветер и сырость. С 4-х часов мы поднялись, в 6 часов поехали на позицию. Князя Имеретинского и Голицына (твоего знакомого флигель-адъютанта, сына Луизы Трофимовны) государь послал в Зимницу, а потом туда же отправил князя Долгорукова (приятеля Анны Матвеевны) с Баттенбергом, сыном принца Александра Гессенского. Все они прибыли слишком поздно. В 2 часа ночи отправился наш первый эшелон (12 рот) на 150 понтонах. Волынский полк (бывший в голове) причалил благополучно, ибо 3-х тыс. турецкий отряд, бывший у Систова, заметил приближение нашей флотилии (которая должна была проходить вдоль берега, занятого турками), шедшей по течению, лишь за четверть часа до высадки. Началась перестрелка с турецкой стороны. Стрелки их засели по крутизне в кустарнике. Открыли огонь две батареи, одна — в 5 орудий большого калибра из Систова, другая с горы на правом фланге турецкого расположения. У нас выдвинули несколько батарей на остров, на который предварительно устроен был мост.

Когда второй раз повезли войска, турки уже изготовились и встретили убийственным огнем. Несколько понтонов потонуло или повреждено, причем утонули два орудия горные, батарейный командир, два офицера артиллерии (один гвардейский, премилый и мне лично знакомый) и много нижних чинов. Но вообще переправа производилась в удивительном порядке, блистательно и с неимоверною быстротою, чему обязаны главнейше распорядительности генерала Рихтера, получившего Георгиевский крест на шею, и усердию войск, рвавшихся за Дунай. Тысячу эпизодов, характеризующих великолепные качества русского солдата, хотелось бы рассказать, но нет возможности. Гвардейская рота, составленная из всех полков и бывшая во 2-ом эшелоне, сильно пострадала. Ей пришлось попасть под крутизну, с которой били на выбор турки, засевшие в каждом кусте. Наши солдатики повыскакивали с понтонов и без выстрела с криком «ура!» карабкались и штыками кололи турок, стрелявших отлично и защищавшихся упорно, храбро. Один унтер-офицер Павловского полка только заколол семь турок в глазах всех своих товарищей, прежде чем был ранен и отправлен в лазарет. Флигель-адъютанта Озерова, начальника гвардейского отряда, ранили пулею в ногу довольно опасно. Камердинер его, служивший 25 лет, непременно захотел находиться при нем безотлучно и получил пулю прямо в грудь, но спасен каучуковою подушкою, которую нес на груди под платьем для барина!

Второму эшелону пришлось труднее других, потому что по мере подвоза войск перевес численный переходил на нашу сторону. Позиция турок была удивительно пересеченная и трудная для наступающего. Они долго не отступали ни на шаг за оврагом, перед городом, в виноградниках. При опросе пленных, которых взято всего 10 чел., потому что наши стали колоть беспощадно, когда увидели, что раненые турки пытались убить санитаров, носивших красный крест на руке и подходивших к ним для помощи, оказалось, что мы имели дело с 6-ю батальонами низама Константинопольского корпуса (гвардейского) и полевою батареею, проходившими из Рущука в Никополь и обратно для наблюдения за Дунаем и подкрепившими слабый гарнизон Систова. Турки лишь в 3-м часу пополудни стали отступать в горы по направлению к Тырнову и Рущуку. Преследовать было нельзя, ибо войска устали, не ели 24 часа, и не было кавалерии.

Вслед за дивизиею Драгомирова стали перевозить дивизию Святополк-Мирского и стрелковую бригаду, так что к вечеру весь корпус Радецкого был уже за Дунаем. Известие о том, что наши окончательно утвердились на высотах, господствующих над Систовом, и что город брошен турками, доставлено при начале обеда у государя (в 6 час.){17}. Принес телеграмму адъютант великого князя (Николай Николаевич обедал у государя и я как дежурный) Скалон. Ты можешь себе представить общий восторг. У всех навернулись слезы, все вскочили и крикнули за государем «ура!». Лицо царя просияло. Умилительно было смотреть на доброго, расстроганного государя, одерживающего победы, которые он всячески старался избежать по врожденному миролюбию. Великий князь главнокомандующий получил тут же Георгия 2-й степени. Царь сам надел на него знаки. Возбуждение общее все росло. Когда узнали в Главной квартире армии, адъютанты и офицеры прибежали к домику, в котором был государь, и крики «ура!» распространились по всему лагерю. Стали качать главнокомандующего, потом качали государя. Его величество со всеми нами проводил великого князя до его ставки. Оба брата были глубоко расстроганы, целовались. Николай Николаевич говорил государю, что рано, не давай еще, дай разбить окончательно турок и пр. Конвой и даже прислуга пришли в совершенный азарт. Всё кричало «ура!» и кидало шапки на воздух. Минуты незабвенные!

Сын Николая Николаевича переправился за Дунай вместе с начальником дивизии (кажется, с 3-м эшелоном), стоял под гранатами и пулями, вел себя молодцом, по отзыву всех, и получил Георгия (офицерский крест 4-й ст.).

Было приказано переводить Главную квартиру в Зимницу. Мы поднялись 16-го в 4 часа утра и в 6 час. утра двинулись. Переход был в 32 версты по песку и среди ужасающей пыли, поднятой войсками с обозами, спешившими на переправу. Тут пришлось мне оценить мою легкую коляску и купленных в Киеве лошадей. Государь и ближайшая свита отправились в колясках на почтовых осматривать по дороге госпитали (до 800 чел. раненых). Остальным пришлось тащиться верхом, то есть тем, у которых была пара упряжных в повозке. В том числе был князь Меншиков. Я сел в коляску с Дмитрием и преспокойно прибыл в Зимницу за час до государя. Все удивились моему появлению. Мы избегнули страшной пыли, которую пришлось бы глотать, если бы я ехал за государем. Товарищи трунят, что я переехал, как помещик, из деревни в деревню сам по себе. Глаза принуждают меня лишиться многих интересных зрелищ, сопряженных с неимоверною пылью. Но, благодаря Бога, я до сих пор избежал воспаления и даже раздражения, тогда как у здоровых глаза болят. Таким только образом сохраняю себя в строю и действии. Иначе пришлось бы где-нибудь отстать, отказавшись от дальнейших похождений военных.

16-го утром был переполох на переправе, которую пришлось временно приостановить: стали приближаться со стороны Рущука мониторы турецкие. Теперь сделаны новые заграждения, и поставлена на острове 5-ти орудийная батарея для обстреливания подступа будущего моста. Место переправы от крутого берега Дуная, на котором расположена Зимница и бивак Главной квартиры, на 6 верст отстоит. Местность, как бы созданная для живописи. Картина, оживленная движущимися массами войск, великолепна.

В час пополудни государь внезапно сел на лошадь и поскакал к переправе. Дежурные и лишь немногие лица, которым дали казенных или казачьих лошадей, поспели за ним с конвоем среди ужасающей пыли. Государь здоровался с войсками, обгоняя их. «Ура!» гремело неумолкаемо.

Царь сел на понтон и, буксируем катером паровым, переправился на ту сторону, где был встречен Драгомировым и Радецким. Главнокомандующий был на переправе. Государь осматривал подробно поле сражения и поехал верхом в Систов. Войска стояли шпалерами от самой переправы до города. Энтузиазма, криков восторженных войска при виде царя и главнокомандующего описать невозможно.

В городе прием был великолепный. Жители с духовенством и хоругвями в голове встретили царя, кричали «ура!», «живио!», бросались целовать руки, ноги. Болгары выбили окна в мечетях, разбросали листки Корана и разграбили лавки мусульман, оставивших поголовно город. Еще накануне — по уходе низама турки-жители, принимавшие участие в битве (найдены даже две женщины между сражавшимися-убитыми), пытались зажечь город и, засев в виноградниках, стреляли по одиночным офицерам и солдатам.

Государь отправился в собор, где восторг жителей еще усилился. При виде русского царя, «освободившего их от турок» и набожно приложившегося к Евангелию, болгары стали кричать «ура!» и …аплодировали, к величайшему смущению наших. Великих князей, генералов, офицеров и солдатиков осыпают цветами и угощают вином и живностью. Государь вернулся из Систова прямо к переправе и оттуда в коляске на бивак около 7 часов пополудни. У нас уже 40 тыс. войска за Дунаем, и мост, вероятно, будет готов завтра.

17-го я опять дежурный. Погода жаркая. У наших ног в рукаве Дуная купают тысячи лошадей. Всадники раздеты догола и тоже обмываются. Подальше тянутся зигзагом войска, артиллерия и обозы к продолжающейся переправе. Пехота и артиллерия перевозятся пароходом, буксирующим баржи, а понтоны обращены на мостовое устройство. Задерживает одна настилка, которую подвозят. Как только мост будет исправен, двинут казачью дивизию Скобелева и две кавалерийские дивизии (Манвелова и Лошкарева). Турки пропустили минуту, чтобы попытаться опрокинуть переправившиеся войска. Ожидали подхода войск турецких из Рущука, но они ограничились переходом войск туда из Никополя, покинутого, кажется, обороняющимися. Теперь желательно двинуть легкие отряды как можно скорее в Балканы и захватить перевалы, а также охватить как можно больше Болгарии для ограждения от турецкого мщения и неистовств.

Стоянка здесь сухая. Ночью спали отлично. Погода жаркая, но в палатке моей, раскинутой под деревом, сносно. Если бы не пыль, все бы хорошо. На затылке и голове сыпь не прошла, но в том же положении. Глаза в удовлетворительном состоянии. Вчера, напившись чаю в 5 час. утра (даже ранее), я отобедал лишь в 10 час. вечера (за так называемым гофмаршальским столом{18}). В 5 час. пополудни Дмитрий успел сделать из весьма мутной воды Дунайского рукава чаю. Можно бы и кормить нас хорошо или нам предоставить кормиться удовлетворительно. Но в Главной квартире, действующей на все местные продукты, как саранча, нет распорядительности.

Все сегодня высыпаются, а я встал, как обыкновенно, в 5-м часу. Лошади фыркают, прислуга лагерная шумит, и мухи докучают. Спать отвык при подобных обстоятельствах, разве устанешь, а я вовсе не устаю еще, что дальше будет? Был я в бараках и палатках Красного Креста. Умилительно смотреть, как сестры ходят за ранеными, а равно как эти несчастные весело и бодро переносят страдания.

Сейчас отправляется фельдъегерь, а мы едем на торжественный молебен. Ждем сегодня писем от вас, давненько уже не получали, не то, что в Плоешти. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки.

Черкасский здесь, но я должен сказать, что неудовольствие против него за деспотизм и бюрократизм, а равно и чиновничью спесь — всеобщее. Консула, отданные в его распоряжение, и чиновники хотят подавать в отставку, а служащие в Красном Кресте приходят в отчаяние. Вот вам и либерал.

Обнимаю и благословляю деток. Сообщи вести обо мне батюшке. Не знаю, успею ли написать ему. Смотрю на ваши фотографии и целую их. Твой любящий муженек и вернейший друг Николай

Пометь письмо мое No 6 9 июня.

No 10

20 июня. Зимница, бивак на берегу Дуная

Третьего дня прибыл фельдъегерь и в первый раз, добрейшая жинка моя, не привез ни строчки от тебя. Не иметь вести из Круподерницы тяжело. Я утешился тем, что вытащил из портфеля фотографии ваши, посмотрел на них, поцеловал, помолился и снова уложил в футляр. Письмо твое, доставленное в Драчу тоже вытащил я, перечитал, поцеловал много раз, сохранившее, как мне показалось, благоухание, и успокоился, поручив вас Богу.

Возвращаюсь к дневнику моему, дающему тебе отчет обо всем, со мною случающемся. Ты припомнишь, что я был дежурным 17-го и отправился за несколько минут пред государем в лагерь 12-го армейского корпуса (Ванновского), расположенный в полутора верстах от нашего бивака. Адад отлично исполнил свою обязанность в свите государя и не пугался ничего. После обеда войск, построенных четырехугольником (тут был весь корпус, Болгарская бригада, казаки и гвардейская рота, участвовавшая в бою и возвратившаяся из Систово накануне), сняли шапки, слезли с лошадей и подошли к возвышенности (почти в середине каре войскового), на которой находилось все армейское духовенство и хор певчих, составленный из офицеров. Служили молебен стройно, благолепно. Пение было очень приятное, несколько протяжное, монастырский напев, но голоса чудесные, в особенности тенор. Зрелище умилительное, величественное. Солнце пекло, несмотря на то, что был уже 4-й час пополудни, и освещало Дунай с противоположным берегом и г. Систовом. Все молились с царем, имея под ногами Дунай и перед глазами поле сражения, обагренное русскою кровью. Пропели многолетие царскому дому и войску; все преклонили колена, когда читали молитву, сочиненную по поводу войны настоящей, и потом, когда провозгласили вечную память павшим в последнем деле за царя, отечество и угнетенных православных братии наших. Затем государь раздал ордена — св. Александра Невского князю Массальскому, начальнику артиллерии, св. Станислава 1-й ст. (оба с мечами) — Левицкому, помощнику начальника штаба, Владимира 4-й ст. оставшемуся после Озерова командиру гвардейской роты. Подвинулись в это время к кургану. Государь благодарил гвардейцев за доблесть и вызвал 7 человек (из них трое раненых, оставшихся во фронте, и один вольноопределяющийся финляндец барон Бруннер), наиболее выказавших мужество и самоотвержение (по указанию товарищей). Царь передавал собственноручно новым кавалерам, громко вызываемым из фронта главнокомандующим, ордена, целовал их и благодарил. Замечательны были выражения лиц и осанка украшенных знаками военного ордена. После того все 7 гвардейцев со св. Георгием на груди поставлены были рядом на кургане, а перед ними главнокомандующий, Непокойчицкий и Николай Николаевич (младший). Государь скомандовал «на караул» новым георгиевским кавалерам и закричал «ура!», махая шапкою, что тотчас же было подхвачено всею массою войск. Государь и Николай Николаевич прослезились и обнялись, а главнокомандующий закричал, как только затихли возгласы, «ура! государю императору». Все шапки полетели вверх, и глотки осипли от оглушительного «ура!». Государь обратился ко мне и сказал: «Ты как дежурный отправляйся на другую сторону Дуная, расскажи, что видел, скажи, что мы молились за победу, одержанную отсутствующими, и отдали честь им, как и присутствующим». Вместе с тем мне поручено было отвезти солдатские Георгиевские кресты в дивизию Драгомирова первым двум полкам переправившимся — Волынскому и Минскому, по 5 знаков на роту, 3-му полку (Подольскому) — по 4, а 4-му (Житомирскому) по 3, а также горной артиллерии, пластунам и стрелкам, участвовавшим в деле.

Я тотчас отправился с радостью, тем более, что мне передали известие, что замечено приближение турецкой колонны к Систову со стороны Никополя, и мне интересно было видеть первый занятый нами город, в котором осталось до 12 тыс. болгар. Мне дали двух линейных казаков из конвоя для сопровождения, и я забежал к себе в палатку, чтобы переодеть китель, заменив его сюртуком, ввиду нависшей тучи, предвещавшей бурю и дождь. Если бы я мог тотчас бы уехать, я доехал бы до Систова засветло (6 верст до переправы и потом верст 7 по горам до города) и до бури, но постоянное российское зло — канцелярия — и тут испортило мне дело. Списки частей и ордена не были готовы, и мне пришлось более полутора часов киснуть в Главной квартире армии. Если бы впредь знать, что так долго продолжатся бюрократические приемы, то мог бы я что-нибудь поесть (хотя в Зимнице достать съедомое трудно), а то пришлось мне отправляться на голодуху. Верхом с адъютантом великого князя Орловым и линейными казаками доехал до переправы и собирался переправляться с лошадьми на пароме, но тут новая препона: на переправе генерал Рихтер заявил мне, что вследствие поднявшегося сильного верхового ветра и сильнейшего течения он обязан прекратить перевозку лошадей и не может меня пропустить, что паром может отнести далеко к части берега, занятой еще турками. Я не настаивал, но пришлось подчиниться и оставить Адада с казаком на нашем берегу.

Так как пешком идти по горам до города, по виноградникам (где еще до сих пор скрываются одиночки-турки, стреляющие по отдельным людям) было медленно и трудно, то я согласился на обязательное предложение генерала Рихтера дать мне понтонную лодку до самого города, причем мне обещано, что я в полтора часа или даже в час туда доберусь. В ту минуту, когда я входил в понтон, я увидел на берегу Черкасского, которого со свитою отказывались перевозить, чтобы не задержать переправы войск, а далее князя Церетелева, ехавшего на ту сторону для принятия участия в рекогносцировке, порученной молодому Скобелеву (кстати сказано, последний переехал из удальства Дунай верхом и ходил в штыки волонтером с Минским полком). Оба попросились ко мне, и я согласился. Вот встреча — на песчаном острове Дуная!

Вместо часа мы проплыли более 2-х ради противных ветра и течения. Гребцами были уральцы, знавшие меня по репутации и объявившие вместе с провожавшим меня по охоте сотником, что если тонуть придется, то они меня непременно вытащат. Вообще все части и чины, как только назовешься, выказывают мне наперерыв внимание и сочувствие.

Плывя вдоль берега турецкого, уже в сумерках заметил я солдатиков, спустившихся с кручи к воде. «Не волынцы ли, не минцы ребята?» — крикнул я с лодки. «Точно так», — был радостный ответ. Я тотчас ответил: «Жаль, ребята, что не могу за темнотою добраться и рассмотреть таких молодцов. Везу от государя императора Георгиевские кресты вам». «Ура!» было мне ответом. Скоро и на круче подхватили. Впотьмах было что-то фантастическое в этом победоносном клике. Гребцы выбились из сил, и мы до пристани добраться не могли, а потому высадились у первой дороги, спускавшейся с кручи. (Прости, что среди бивачного шума и неурядицы я перепутал страницы предыдущего листка, но римские цифры на страницах помогут тебе выпутаться).

Живописная, но крутая дорожка вела в турецкий квартал. Подъем был тяжелый, и мои спутники не раз просили остановиться, чтобы перевести дух, а я — плохой ходок, как ты знаешь — побуждаемый чувством исполнения обязанности шел прытче всех. Мы долго бродили по опустелым улицам города. В мечетях и домах тур[ецких] все окна были выбиты, листки Корана разметаны по улицам, а вещи растасканы болгарами тотчас после бегства мусульманского населения. Это радикальное разрешение вопроса о Болгарии. Болгары мстили своим угнетателям, пользуясь тем, что мы еще не приняли в свои руки управление. Наших офицеров и солдатиков приняли они как избавителей и старались навязать им подарки предметами, якобы оставленными турками.

Желательно, чтобы войска наши скорее удалились из города, могущего произвести деморализующее влияние на героев переправы. Теперь приняты меры для водворения порядка, назначен комендант, жителям предоставлено выбрать членов управления и судов и пр. В городе открыты значительные продовольственные склады, брошенные турецкой администрацией, одной кукурузы принято в наши руки более чем на 1 млн. фр.

Мы спрашивали все встречные блуждающие тени, чтобы найти дом, где помещается корпусный штаб Радецкого и дивизионное командование Драгомирова. Оказалось, что корпусный командир, встревоженный известием о подступлении к Систову со стороны Никополя турецкого отряда, отправился с начальником штаба и двумя казаками на пригорки, лежащие близ переправы, отыскивать 35-ю дивизию, чтобы перевести ее на высоты на Тырновскую дорогу. Одной сотни казаков было недостаточно для разъездов, и наша пехота морилась постоянными ожиданиями появления турок, не видя перед собою дальше ружейного или пушечного выстрела. В 11-м часу добрался я до Драгомирова, которого хозяин-болгарин угощал ужином. Будучи утомлен ходьбою и не обедав в этот день, я с удовольствием воспользовался болгарским угощением. Приехал офицер с аванпостов и сообщил, что стрелковый батальон, высланный из города для рекогносцировки, встретил 4 турецкие батареи с 12-ю орудиями и 800 всадников. Войска эти заняли отличную позицию в 7 верстах от Систова, а батальоны наши отошли на нашу позицию, занятую 2-ю бригадою 14-й дивизии и стрелковою бригадою на кряже, господствующем над городом в полуверсте от него.

Все ожидали ночной тревоги. Оставив Черкасского и Церетелева у Драгомирова, я снова отправился искать Радецкого и долго бродил впотьмах с позиции на позицию. J’ai trouv scandaleux que, dans un moment o les Turcs avaient l’air de s’approcher de nos positions, personne ne savait o se trouvait Ie commandant du corps. Le lendemain j’ai signal au grand due les inconv de ce rel II est all lui-m de 1’autre c pour mettre bon ordre et redonner du ton ceux qui avaient la faiblesse de vouloir se reposer sur des lauriers facilement acquis*.

Поднялась с 11 час. вечера настоящая буря, и пыль ужасная порошила мне глаза. Впотьмах не мог я надеть очков и думал — сразу попаду в инвалиды, потому что глаза разболятся. При нормальном положении вещей так и было бы. Но ты знаешь мою натуру: я старика тряхнул, и даже глаза не посмели покраснеть. Естественно, что от бессонной ночи, ветра и пыли они были несколько раздражены, но в полдень ничего уже заметно не было, и я даже к aсon. не прибегал.

Около часу ночи я решился прекратить поиски и подождать до рассвета в корпусной штаб-квартире возвращения корпусного командира. Тут, как и в доме, занимаемом Драгомировым, болгаре пришли в восторг, как только услышали мою фамилию. «Он за нас страдал 10 лет в Константинополе от турок, греков{19} и иностранцев, ведь его голова (мне это было неизвестно) оценена турками в 1000 ливров. Если турки узнают, что в Систове ночует, непременно нападут, чтобы захватить. После царя Александра генерал Игнатьев — наш освободитель», говорили болгары при наших офицерах и бросались целовать у меня руки. Тотчас мне отвели комнату, и я с адъютантом главнокомандующего Орловым и казаком конвойным, сняв сапоги, растянулся на диване. До 3-х часов мог я лишь поспать. При первом мерцании света я встал, подняв моих спутников, и, удостоверившись, что корпусного командира не нашли даже казаки, посланные с донесением с позиции, я отправился к Драгомирову, передал ему кресты, слова государя, расспросил о положении вещей и отправился к Дунаю снова пешком (мне пришлось разбудить Драгомирова). На понтоне по течению я быстро долетел до строющегося моста, где нашел Адада, и вернулся в 7-м часу в свою палатку. Оказалось, что ночью буря разметала до 30 понтонов, причем многие потонули, мост попортило, задержало окончание переправы на сутки. Единственный пароход, находящийся в распоряжении нашем, отправился собирать разбросанные и увлеченные течением понтоны. Великий князь Алексей Александрович, посланный на мост ночью, [получил] от начальника переправы генерала Рихтера заявление опасения, что «потопили нашего посла генерала Игнатьева, так как погода была ужасная, понтоны без якоря, и могло разбить его или унести».

В 9-м часу, как только проснулись, я доложил главнокомандующему мои впечатления, выставив на вид, что в политическом положении пагубно оставлять войска около Систово. У них нет ротного обоза, патронных ящиков и, в особенности, кавалерии, без которой ничего предпринять нельзя. Притом пехота съела свои последние сухари и тронуться далее не может.

Государь принял меня за своим чаем при всех великих князьях, благодарил весьма милостиво, даже извинялся многократно, что подверг меня буре и пешему хождению ночью. Со свойственной ему мягкостью и деликатностью он меня обласкал в полном смысле слова, заметив: «Тебе, однако ж, здорово похудеть; дипломату пришлось в передрягу попасть и старину вспомнить». Я ответил, что государь напрасно беспокоится, я — военный, старину тряхнул и готов в огонь и в воду. Меня одно стесняет — глаза. Иначе — между нами сказано — я чувствую, что всех молодых за пояс заткнул бы. Меня тешит, что по неизвестной причине в войсках многие в этом убеждены. Ежедневно случается мне слышать от офицеров, мне незнакомых, что передовой отряд дадут мне, что тогда все отлично пойдет, и прочие комплименты, доказывающие, что меня знают за отважного и верного слугу отечества. Больше мне ничего не нужно. Jusqu’ pr je ne fais pas triste figure l’armee comme bien d’autres*.

Говорят, что государь скоро вернется. Но полагаю, что нас или, по крайней мере, меня оставят в армии,

Обнимаю вас тысячекратно, благословляю детей. Целую ручки у матушки. Мост готов, обозы пошли, кавалерия тронется сегодня. Завтра двинемся в Балканы. Ура! Я сегодня дежурный.

Шувалов опять хотел нас запугать. Но мне поручено составить редакцию вместе с Гамбургером, которая нас бы высвободила. Вообще я здоров совершенно, но с затылка еще некрасив. Твой любящий муж и вернейший друг Николай

No 11

22 июня. Зимница (бивак)

Третьего дня пришел главный обоз (Суворов, Воейков, Чертков, Левашов, Голицын и вся свита), и фельдъегерь доставил мне полученные на мое имя с последней оказиею письма. Было письмо родных, а от тебя, моя милейшая, снова ни строчки! Не позволяю себе роптать ни на судьбу, ни на тебя, зная, что ты пишешь исправно, но что-то расклеилось в нашей переписке, и Руденко видно не умеет передавать конвертов. Хотел было телеграфировать, но побоялся тебя встревожить вследствие дурной передачи телеграмм. Буду терпеть, авось, скоро буду вознагражден.

Мост, нас к величайшему горю моему задержавший в то самое время, когда надо было пользоваться впечатлением, произведенным на турок молодецкою переправою, на 6 дней, кончен. 20 июня мы переезжали во время моего дежурства с государем на турецкую сторону по мосту. Жара была ужасная, а пыль невыносимая. Едучи рядом с наследником, я не мог рассмотреть ни его лица, ни лошадь, а стремена касались, и мы разговаривали! По возвращении с передовой позиции к Рущуку, занимаемой дивизией князя Святополк-Мирского, нельзя было различить ни одной черты наших физиономий, и все мы расчихались от пыли, наполнявшей носы. Я думал, что глаза мои сильно пострадают, но вообрази, что даже не покраснели, и как только я промыл их грязною дунайскою водою, так пришли они в совершенно нормальное состояние.

Вчера стала переправляться кавалерия (драгунская бригада Евгения Максимилиановича, гусарско-казачья бригада Николая Максимилиановича Лейхтенбергских и др.). Десять кавалерийских полков со стрелковою бригадою и конною артиллериею, другие [части] двинуты по трем разным по параллельным дорогам на Тырново в Балканы для захвата горных проходов. Чрез три дня мы можем (передовые войска) перевалиться за Балканы. По полученным мною сведениям (чрез болгар), панический страх овладел турками после молодецкой переправы и занятия Систова. Мусульмане бегут в Шумлу и Варну, забирая по возможности скот, и хотят удалиться в Константинополь или даже Азию. Вот радикальное и естественное разрешение болгарского вопроса, непредвиденное дипломатией.

Три дня тому назад тырновские укрепления были оставлены. Разве стоянка наша ободрит турок, и они вернутся, но пока до Балкан едва ли можно ожидать сопротивления серьезного.

Ты знаешь мой давнишний проект кампании{20}. Полагаю, в главных чертах и с некоторым замедлением в исполнении проект этот в главных основаниях будет применен. В войске начинают поговаривать, что внушителем всего благого я, но что по скромности и преданности бескорыстной к делу я не высказываюсь. Не утерпел и телеграфировал вам для получения ответа твоего, бесценная жинка, прежде окончательного перехода нашего, то есть Главной квартиры, за Дунай и наступления затруднительности сообщений с Крупнодерницами.

Наследник будет командовать двумя корпусами (Ванновского и князя Шаховского), предназначенными для осады Рущука и обеспечения нашего тыла, тогда как сам Николай Николаевич с 4-м корпусом пойдет на Адрианополь к Константинополю. Ванновский будет начальником штаба у наследника, а Дохтуров (лучший офицер Генерального штаба) — помощником. Корпусом Ванновского будет командовать великий князь Владимир Александрович. Не сомневаюсь, что Рушук будет взят и что их высочества приобретут полезную военную опытность, славу и георгиевские знаки. Но жалко, что цесаревича подвергают опасностям, и молю Бога, чтобы глупая турецкая бомба его не задела.

Дохтурову я серьезно выставил ответственность, которая ляжет перед всей Россией на весь осадный корпус, а на него в особенности, если наследника подвергнут турецкому огню и если случится с ним несчастье.

Воображаю себе смятение в Константинополе. К сожалению, на Кавказе дела приняли неблагоприятный оборот со времени принятия великим князем Михаилом Николаевичем непосредственного начальствования. Это ободрило турок и помешает благоразумным пашам взять верх и просить мира.

Английский флот, бывший у Пирея, куда-то пошел{21}. Нас сильно занимает вопрос — в Дарданеллы ли направятся суда британские или для занятия Хиоса, Кандии или Египта в экономических видах?

Сейчас приехал курьером из Петербурга флигель-адъютант граф Чернышов-Кругликов, привез письмо батюшки и матушки от 12-го, а от тебя, бесценная жинка моя, опять ни малейшей строчки. Чернышев сидел в Казатине 3 часа, видел жандармского унтер-офицера, но ничего от него не получал. Куда пропадают твои письма? Прискорбно, но, видно, и это испытание надо мне снести с покорностью.

Всех генерал-адъютантов, свитских генералов и флигель-адъютантов распределяют при двух армиях — Николая Николаевича и наследника — на случай приезда государя, а также и по корпусам. Лоря попадает в самый дальний, правый корпус, что ему весьма не нравится. Не знаю еще, куда меня судьба забросит.

Слышна пальба со стороны Никополя. Еду на рыжем (Али) в Систов с государем. Армия в полном движении, с одной стороны, к Балканам, с другой, к Рущуку. Турки по-видимому сосредоточивают войска в Шумле и за Балканами. Опасаюсь, что встретятся затруднения для обеспечения продовольствия войск, ибо турки сделают все, чтобы опустошить край и угнать скот.

Елена может совершенно успокоиться насчет здоровья мужа: с жаркою погодою голос его совершенно поправился (крупинки пер., sulph. u phosphor также помогли, хотя он и не хочет признать), и здоровье лучше, нежели было в Круподерницах.

Планы Церетелева расстроились: у Скобелева отняли командование Кавказскою дивизиею, и наш спутник, устроившийся очень удобно при старике и молодом, должен был вернуться в сотню своего полка урядником. Постараюсь опять поправить его обстоятельства. Он передал мне большое письмо для тебя — передаю фельдъегерю.

Сегодня ездили мы с государем в Систово — показывать покоренный город принцу Гессен-Дармштадтскому, приехавшему сюда заявить о смерти старого и воцарении нового псевдовладетеля. Прием торжественный. Болгарская дружина расположена в городе, и Христо не нарадуется при виде болгарского знамени.

Когда сели за стол (с приходом главного обоза государь обедает со всеми в большой палатке — до 100 кувертов) и съели щи, раздался погребальный марш музыки Преображенского полка и звон похоронный соседней церкви: несли тело молодого гвардейского офицера Тюрберта, раненного и потонувшего на понтоне при переправе. Тюрберт — красивый молодой человек с блестящими дарованиями, милым характером, сетовавший еще в Плоештах, что не представляется применения в артиллерийском бою его специальным познаниям. Желание его было удовлетворено, ему предстояло действовать на правом берегу Дуная с первою горною батареею, туда переправляющейся. А судьба решила иначе: он утонул, раненный, в страшных страданиях, не достигнув желанного! Тело его выброшено было на островок и узнано товарищами лишь по мундиру и погонам. Лицо посинело, обезображено и вспухло, зубами стиснул кулак. Ты можешь себе представить, как подействовал этот memento mori* на расположившихся отобедать на серебре царском. Государь поддался одному из тех великолепных сердечных увлечений, которые ему свойственны, встал со стола, поспешно пошел за гробом, который несли товарищи, вошел в церковь и присутствовал до конца отпевания. Служил Ксенофонт Яковлевич. Мы все пошли в старую закоптелую церковь, в преддверии которой и похоронили молодого гвардейца. Я не удержался заметить стоявшему подле меня британскому агенту Wellesley: il у a tr peu de t couronn et pas un seui lord anglais qui auraient quitt un diner pour assister une pareille c Il a avou que j’etais dans le vrai. Je n’ai pas m la m r aux agents allemand et austro-hongrois, afin de faire relever dans leur correspondance ce magnifique trait de notre souverain*.

После отпевания вернулись продолжать обедать. Все были молчаливы.

Два дня сряду свирепствует северный ветер, несущий облака пыли с проходящей в 20 шагах от моей палатки большой дороги. Тридцать раз обтирают стол — все заносит. Белье в кровати покрыто пылью. Только что сполоскаешь рот — песок уже слышен на зубах. Я ничего подобного не видывал. Сегодня ночью беспрестанно просыпался, ожидая, что разорвет палатку на клочки. Устояла. Вода мутна донельзя. Все это крайне невыгодно для моих глаз, но Бог милостив, они не красны и не слезятся больше обыкновенного.

Екатерина Матвеевна, вероятно, уже гостит в Круподерницах. Передайте мой искренний привет. Жалею, что сам не могу угощать. Надеюсь, что погода вам благоприятствует. В Петербурге морозы. Обнимаю тысячекратно тебя, мой бесценный друг и милейшая жинка. Великий князь Алексей Александрович пил за твое здоровье вчера. Целую ручки у матушки. Обнимаю и благословляю деток. Не забывайте любящего вас Николая

No 12

26 июня. Бивак у Зимницы

Сейчас прибыл нежданный фельдъегерь и доставил мне великую радость: письмо от родителей от 16-го и три письма от тебя, моя бесценная подруга, а также письма от добрейшей матушки и Павлика. Письма твои от 13-го, 15-го и 16-го утешили меня несказанно, и я так повеселел, что и бивак наш показался мне лучше прежнего. Спасибо вам. Но надо принять меры, чтобы ни мои, ни ваши письма не залеживались в Казатине. По объяснениям фельдъегеря, подробно мною допрошенного, оказывается, что Руденко был послан в Киев, а письма лежали, на станции, так как-никто ими не распорядился. Поручи Николаю Григорьевичу сговориться с Руденко на случай повторения подобной невзгоды. С появлением твоих писем и ветер стал утихать, и пыли стало меньше. Я, кажется, забыл тебе сказать, что я на этих днях ездил в свите на рыжем Али. Он только сначала погорячился, но ходил хорошо и ничего не боялся. Благодарю за совет его взять. Сначала он хворал то ногою, то спиною, но теперь исправен.

Церетелева пристроили к Гурко, который сегодня отправляется в догоню за кавалериею (8 полков), уже вступившею в отроги Балкан. Кавказцы имели стычку с пешими и конными черкесами{22}, которых опрокинули. Весть пришла, что Тырнов древняя столица Болгарии — уже занят нами. Дело идет пока успешно. Но прибытие английского флота в Безик опять собьет турок с толку и помешает просить своевременно мира.

В Рущуке много орудий подбито, и город пострадал от бомбардирования. Полагают, что сопротивляться долго не будет.

Главная квартира Действующей армии переходит завтра чрез Дунай, и мне, по всей вероятности, часто придется кататься между двумя Главными квартирами. Государь не уедет из армии, пока не представится случай наследнику и Владимиру Александровичу заполучить Георгия взятием Рущука.

Рад я, что Круподерницы тебе нравятся и что вы там устроились по вкусу. Надеюсь, что прихотливая Екатерина Матвеевна не захает чересчур нашего деревенского гнездышка. Касательно Липского я вам тотчас отвечал и так подробно, что издали кажется — и прибавить нечего. Придумайте комбинацию, чтобы обойти заключение прямого контракта на аренду с поляком и избегнуть излишних расходов на постройки.

Радуюсь вестям об озимых хлебах, надеюсь, что яровые поправятся теперь. Цены дадут хорошие.

Глаза мои в исправности, затылок неожиданно поправился. Принимал я 4 дня petr. 30 — теперь отдыхаю, а потом возобновлю.

Ты отгадала, что Горчаков ничего не замечает и все твердит, что он прибыл в армию pour dompter le parti militaire*.

Очень хорошо, что взяли каменщиков из старообрядцев. Они люди хорошие, непьющие. Приласкай их, сказав, что я покровительствовал в Турции старообрядцам и недавно предоставлял государю. Надо торопиться и окончанием построек до зимы. Кланяйся Николаю Григорьевичу, Пелагее Алексеевне, Нидман и Соколову. Если рейткнехт нехорош, перемени, найти легко. Тогда был снег, а теперь время впереди. Дурного держать не стоит.

Когда-то мне доведется с вами пожить? Даст Бог, скоро. Благодарю за Евангелие. Другой книги, о которой упоминает Анна Матвеевна, не получил. Обнимаю вас всех. Целую ручки твои и добрейшей матушки. У нас уже 100 тыс. войска за Дунаем. Да благословит и сохранит вас Господь. Твой любящий муж и вернейший друг Николай

No 12**

27 июня. Бивак у Зимницы

Vive Roudenko — переписка наша восстановилась: вчера фельдъегерь доставил мне письмо твое, милейшая жинка и бесценный друг Катя, за No 10 от 20 июня. В 5 дней на Дунай — это недурно! Благодарю добрейшую матушку за ее оживленное и теплое письмецо, успокоившее меня несколько насчет ее здоровья, о котором ты выразилась, что оно «совсем расклеилось». Авось, крупинки свое дело сделали, и матушка поправилась, в особенности ради добавочного лечения — прибытия Екатерины Матвеевны. Давно не видались сестры, и весело было бы мне посмотреть на взаимную радость. Любопытно знать, какое впечатление произведет ваша обстановка сельская на избалованную Екатерину Матвеевну!

Благодарю деточек за их грамотки. Письмо Павлика (относительно) лучше других. Мика написала мило, но ошибок наделала более, нежели я ожидал. Не могу в толк взять, зачем это Иван Иванович вздумал учить крестьянских детей в домике, построенном для детей? Мальчишки занесут столько разнородных зверей, что потом не отделаетесь. Письмо Леонида несколько правильнее прежнего, но путано. Не понимаю, что за войну затеял Иван Иванович и какой орден получит Павлик? Пусть детки объяснят все недоумения в последующих письмецах своих. Твое письмо, душа моя, проникнуто таким патриотическим жаром, что даже мне поддало.

Да, славная была для меня минута, когда увенчалась успехом смелая переправа, предпринятая на том самом месте, которое я указал нашим офицерам Генерального штаба несколько лет тому назад и на которое напирал в известном тебе письме Нелидову из Киева.

Сердце отлегло, когда узнал я, что храбрые наши черногорцы, бывшие на краю гибели, выбились от бесчисленных врагов в ту самую минуту, когда все казалось погибшим. Турки разорили плодоносную долину Зеты и землю Вассоевичей, нанесли значительную убыль черногорцам и герцеговинцам, но сами потеряли много войска, и Сулейман должен был, наконец, перейти в Албанию, откуда, по всей вероятности, большая часть войска будет отправлена по железной дороге в Салоники, а оттуда в Константинополь. Переход наш чрез Дунай отвлечет силы турецкие, которые будут спешить на защиту Адрианополя и Константинополя{23}. Мы спасли Черногорию, доблестную союзницу нашу. А турки уже назначили губернатора в Цетинье, и австрийцы уверены были, что им суждено будет спасать Черногорию, придавив ее предварительно руками мусульман. Если бы это удалось Андраши, наше влияние было бы окончательно загублено, и Австро-Венгрия обладала бы нравственно сербским племенем.

Долго, слишком долго тянулась переправа наших войск чрез единственный понтонный мост (теперь строят более прочный и удобный прямо к Систову), переброшенный верст 5-6 ниже города. Замечено, что пехотный полк переправлялся средним сроком в час времени, батарея в 25 мин., кавалерийский полк — полтора часа, но обозы приводили всех в отчаяние. При армии, в особенности, в штабах, столько повозок (большую частью громоздких), парков и тяжестей, что все приходят в недоумение, как это все перейдет чрез Дунай и как пройдет по Болгарии, не опустошив страну. На сокращение и упрощение обоза мало обращено у нас (сравнительно) внимания, и необходимо радикально взяться за дело по окончании кампании. Не понимаю, как такой обоз пройдет Балканы. Притом в обозе теперь менее порядка, нежели прежде: уничтожили, фурштадских офицеров, гевальдигеров и прочих чинов обозного управления. Повозки отстают друг от друга, ломаются, лошади пугаются и кидаются в сторону. Движение обозов и парков по мосту весьма задержало армию. Притом мост ломался, сильный ветер заставлял два раза прекращать переправу, и, наконец, Дунай стал мелеть, и пришлось заменять понтоны козлами близ берегов.

У Непокойчицкого отсутствие feu sacr новоиспеченные командиры кавалерийских передовых бригад робки, а начальник кавалерии Гурко только что прибыл, местности и края не знает и едва успел догнать передовые части уже по дороге в Тырново. Хотят вести дело систематически и упускают из вида главнейший элемент — свойство, качество и недостаток противника. У меня кровь кипит и приливает к мозгу при мысли, что медленностью движения мы пропустим великолепнейший случай захватить без боя Тырнов, Балканы и Ямбольскую железную дорогу, разрезав турецкую армию на две части и обойдя Шумлу при размерности идти беспрепятственно и быстро в Адрианополь и Константинополь. Боюсь, что мы затянем войну на два года, и обстоятельства изменятся не в нашу пользу, тем более, что на Кавказе дела наши вкорень испорчены. Озадаченный движением на Ольти по Карской и Баязетской дорогам войск наших, Мухтар собирался уже очищать Эрзерум и перевозить управление и архив в Эрзингян. Вся Армения и Анатолия была в наших руках. Но прибыл Михаил Николаевич под Карс, и все пошло скверно. Войска раздроблены до того, что турки везде нас превосходят. Под Зивином войска наши сильно потерпели и отступили к Карсу. У Батума ничего не добились, Карс безрезультатно бомбардируют. К Баязету — оз. Ван — подступили курдские скопища с 10-ю батальонами, приведенными из Багдада (ради того, что канцлер не хотел следовать моей политике — ссорить персиян с турками и держать последних в тревоге). Отряд Баязетский, прошедший уже более 150 верст победоносно к стороне Эрзерума, должен был поспешно отступить в Эриванскую губернию, чтобы оттуда, подкрепившись, идти на выручку нашего гарнизона, оставленного в городе Баязете и доблестно отбившего уже несколько штурмов. Вся долина Мурад-Гая снова отдана на произвол турок{24}, которые выместят на передавшихся нам армянах всю свою злобу. Наше влияние будет сильно подорвано, разве что кавказцам удастся разом освободить Баязет, рассеять правый фланг турецкий и разбить Мухтар-пашу. Тогда мы снова восстановим власть свою, но уже в разоренном краю! Очень тяжело в деле столь знакомом и близком видеть ошибки, предвидеть промахи и не иметь возможности предупредить их или исправить. Несомненные успехи турок в Азии усилили самоуверенность и гордость господствующей партии, и люди мира замолкли в Стамбуле. Я был уверен, что к концу июля мы все покончим, а оборот дела здесь и в Азии, соединенный с прибытием в Безик английского флота, заставляет меня опасаться, что дело затянется.

Армия из трех корпусов под начальством наследника направляется осаждать Рущук, сильно пострадавший уже от бомбардирования.

Главнокомандующий с 60 до 70 тыс. войск идет к Балканам, а 9-й корпус (Криденера, при котором состоит Лоря), составляя правый фланг наш, направился к Никополю, чтобы овладеть этим городом и затем идти тоже за Балканы.

Турки двигаются к Тырнову, к проходам в Балканах. Столкновение должно произойти на этих днях. Великий князь Николай Николаевич передал вам поздравления и привет. Пока государь с уменьшенною свитою и небольшим конвоем остается один на левом берегу Дуная у Зимницы. Вчера проводил брата и двух сыновей своих до моста. Штаб главнокомандующего расположился на два или три дня в 12 верстах биваком, а наследник сегодня повернул на Рущук. Государь намерен посетить вскоре Главную квартиру (с которою отправился легкий обоз царский, часть конвоя и дежурство, то есть генерал-адъютант Меншиков, князь Имеретинский и флигель-адъютант Голицын). Я почти убежден, что раз царь дойдет до армии, он там останется и нас туда переведет. Уверяют, что 15 июля государь отправится в Петербург, чтобы поспеть к 22-му туда, но я сомневаюсь и полагаю, что, пропустивши минуту, удобную для отъезда (то есть переход чрез Дунай), государь не покинет армии до окончания кампании. Здесь ему будет скучно, точно так же, как кажется невыносимым всем нам.

Жара утомительная, но еще утомительнее бездействие и бесполезность, создаваемые многими из нас. Стоим мы один около другого, окруженные повозками и лошадьми, но в особенности навозом, в который начинаем погрязать самым безуспешным образом. Вонь и пыль невыносимые. Удивляюсь, как держатся (боюсь сглазить) мое здоровье и глаза! Вот распределение дня: всю ночь почти проходят войска с музыкой и песенниками, будят нас, лошади ржут, топают, конюхи ссорятся и ругаются. Я ложусь в 11 час., с трудом засыпаю от шума соседей. Разные необыкновенные звуки будят неоднократно, а с 4-х часов одолевают комары и мухи. Ржание лошадей усиливается, петухи и разные звери кричат, мычат и шевелятся. Бивак встрепенулся, и я встаю в 5 час. утра, потеряв надежду снова заснуть. В 7-м часу пью я свой чай, занимаюсь чтением и писанием пред тем и после до 9 часов. Когда государь выходит пройтись, вся почти свита находится на дворике занимаемого им дома в раскинутом взамен столовой шатре. Тут дают чай, кофей, телеграммы, новости и пр. Пока была Главная квартира, я обыкновенно проводил время там по делам до завтрака. Тут же читаю у Гамбургера в палатке телеграммы и дипломатическую корреспонденцию. В 12 час. завтрак. Иногда государь с нами завтракает, а иногда отдельно. Затем расходятся все по палаткам или едут на переправу, или присутствуют на смотру проходящих войск, или посещают вместе с государем госпитали (из которых два — Красного Креста) в нескольких шагах от нашего бивака.

В 6 час. собираются снова к шатру, где обедаем с государем. На террасе над Дунаем происходит послеобеденный разговор; после того, то есть когда государь удалится, разделяются на кучки и толкуют. Я принимаю обыкновенно в это время посетителей — константинопольских сослуживцев, товарищей и корреспондентов журналов. Теперь меня доезжают английский агент Wellesley и австрийский. В 9 час. пьем чай. К государю идут составляющие его партию, а остальные расходятся по палаткам. Согласись, что такая жизнь монотонна и несносна, в особенности для меня! Пользу кое-какую приношу, но мог бы гораздо более быть полезным без глотания столько пыли и пустословия! Ты можешь себе представить, как тяжело будет мне 3 июля, тем более, что и телеграфировать нельзя — частных телеграмм не принимают25.

Поздравьте 29-го за меня Павлика. Все детки должны за меня расцеловать мама 3-го. Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у матушки. Передай всем привет мой. Твой любящий муж и верный друг Николай

Благодарю за Евангелие, читаю ежедневно. Али захромал, на него все беды сыплются. Я здоров, а равно и Дмитрий, и Иван.

No 13

29 июня. Бивак у Зимницы

Горяинов привез мне вчера письмо твое, бесценный друг Катя, бесподобная жинка моя, от 23 июня No 12. Не телеграфирую сегодня ни отцу, ни вам, зная, до какой степени поверхностно содержание телеграмм, порождающих недоразумения. Опасаюсь, что недоразумение при настоящих обстоятельствах может породить беспокойство, и потому не поддаюсь желанию приветствовать вас по телеграфу. Семейные праздники как-то еще тяжелее в разлуке, нежели обыкновенные дни. Сегодня мне еще грустнее вследствие дурного оборота дел в Армении, плохого состояния на Кавказе и неблагонадежности здешних дел. Будем молиться и надеяться, что Бог смилуется и, несмотря на промахи наши, поможет войскам выйти с честью, славой и пользою для России из нынешних трудных обстоятельств. Расцелуйте Павлика за меня и поздравьте с днем ангела и рождением. Уверен, что он будет прилежанием своим и поведением утешать вас и меня. Жду от него описания его праздников.

Третьего дня получил твою милую телеграмму. Ты теперь уже знаешь причину моего беспокойства. Очень радуюсь, что Круподерницы понравились нашим дорогим гостям. Благодарю матушку за милейшее письмо, но сетую, что она мне не доставляет подробного отчета о состоянии здоровья твоего и деток. Надеюсь, что Катичка снова молодцом.

Переменная погода, вам надоедающая, и здесь нам насолила. Вот уже дня три, что после больших жаров (не меньше 30° в тени) и ужасающей пыли, налетают тучи, вихри и, наконец, дождь, гроза, холод ночью и по утрам. Многие простужаются. Многие из свиты (Воейков, князь Борис Голицын, Долгорукий и пр.) приискали по соседству домики и поместились на ночь под крышу. Я, в качестве дипломата, хочу доказать, что остался военным и не поддаюсь сибаритству, а продолжаю (не за спасибо, ибо никто из высочеств не обратил на это внимания) стоять биваком в палатке. Дня два тому назад чуть не поплатился и рассказываю тебе случай этот лишь для доказательства, что от тебя не будет утайки ни в дурном случае, ни в хорошем. Сообщаю верный дневник для совершенного вашего успокоения.

В воскресенье, 26-го, вечером, когда мы разошлись уже спать, раздалось громкое «ура!» в лагере гвардейского отряда и казачьего конвоя, примыкающем с обоих флангов к нашему биваку. Кстати, вот чертеж, дающий тебе понятие о нашем расположении:

Рис. 1 на стр.

Прибежали казак и фельдъегерь один за другим с известием, что государь, получив телеграмму от главнокомандующего, объявил войскам о победе и меня ждет. Я побежал, одевшись и едва пробираясь впотьмах между кольями палаток (казначей полевой сломал себе руку недавно, стараясь пройти по биваку ночью). Государь объявил мне, что кавалерия наша (под командою Гурко и Евгения Максимилиановича) выбила турок (пехоту с артиллерией) из Тырнова, захватила их лагерь и отогнала к Осман-Базару{26}. По восторженной телеграмме главнокомандующего можно было предположить, что был горячий бой, а взятие древней столицы Болгарии, которую и конференция константинопольская предполагала сделать центром администрации, и составляющей узел дорог, ведущих в Балканы, имеет неотъемлемую важность — политическую, нравственную и стратегическую. Государь был в восторге, поцеловал меня и обнял. Зная меня, ты можешь себе представить, в каком радостном настроении духа был я. Объявлено было, что мы все едем верхом с государем в 5 час. утра (понедельник) в Главную квартиру Действующей армии, находившуюся на той стороне Дуная в Царевне в 8-9 верстах. На радостях не мог я почти сомкнуть глаз, и думы теснились одна за другою. Это всегда со мною бывает, когда я не несу прямой ответственности (ты сама знаешь, что в противном случае я сплю спокойно, исполнив долг свой).

В понедельник утром было жарко. На верном Ададе, удивившем всех своим большим шагом (рыжий захромал от наминки и раскован), я ехал все время за хвостом лошади государя. Николая Николаевича застали мы на отъезде. Вслед за кавалериею были отправлены в Тырнов 4 стрелковых батальона и Болгарская бригада. Жители приняли своих избавителей с распростертыми объятиями, и торжество было велие. Пехота вступила в Тырнов на второй день после занятия кавалериею.

Главнокомандующий отправился туда же с 8-м корпусом и должен прибыть туда завтра. Туда же отправляется корпус князя Шаховского, которого 1-я дивизия теперь лишь прибыла в Зимницу из Журжева и из Туртукая. К Рущуку отправились под начальством наследника корпуса Ванновского (Владимир Александрович) и Гана с кавалериею. 4 сотни казаков дивизии Дризена имели хорошее дело в воскресенье вечером, встретившись с турецким отрядом, высланным из Рущука и состоявшим из двух кавалерийских полков, артиллерии и одного пехотного полка. Казаки ходили несколько раз в атаку и заставили турок отступить, прежде нежели прибыло подкрепление — драгунский полк. Вправо — к Никополю, Плевно, а потом к Филиппополю пошел Криденер с 9-м армейским корпусом. Говорят, что из Никополя уходят турецкие войска. Это было бы хорошо, то есть если бы мы могли занять Никополь, а то движение наше en eventail* — к Тырнову, Рущуку и Плевно кажется мне очень рискованным: тыл и фланги ничем не обеспечены, и сообщение с Румыниею основано на одном понтонном мосте, часто разрываемом бурями. Вообще мы действуем столь же медленно сначала, как легкомысленно теперь. Опасение неудачи — в особенности в присутствии государя. Братья и сыновья уже поставлены на карту. Следовало бы охранить его величество от случайностей и не пускаться в глубь Болгарии и к Балканам, пока не выяснятся обстоятельства, а то главнокомандующий Николай Николаевич может очутиться между двумя нашими армиями, отделенными пространством в 100 верст, la merci des bandes de Circassiens**. Положение для русского императора незавидное, тем более, что мы получили с Кавказа самые грустные вести: все наши отряды в отступлении, осада Карса снята (!!), и осадные орудия вместе с наместником Михаилом Николаевичем отправлены уже в Александрополь! Турок надо бить безостановочно, не давая им перевести дух, в противном случае они делаются отважными, предприимчивыми и даже настойчивыми. Теперь им прибавили 70% достоинства, и надо ожидать упорной борьбы. Все это высказано мною Адлербергу, Милютину и Мезенцову, как имеющим обязанность представлять государю. Я не выскочка и не навязываюсь, не суюсь, пока не спросят. Между тем решено, что в воскресенье Главная квартира государя окончательно переходит Дунай и идет в Тырново с последним эшелоном (бригадою) корпуса Шаховского. Бригада обеспечит нас от нечаянного нападения горсти смельчаков.

Ты знаешь, я духом не упадаю, но общий ход дела мне не нравится, а деятельность Михаила Николаевича (Кавказ) приводит меня в недоумение и негодование. Всех армян выдали туркам и предоставили сим последним овладеть важным элементом успеха — инициативою действия. Теперь Мухтар с целою армиею станет под Карскими укреплениями, и выбить его будет трудно, а между тем дух мусульман воспрянет, а наши войска и союзники деморализуются. Михаила Николаевича следовало бы отозвать и назначить туда боевого полководца.

Затруднения в Болгарии удесятерятся, и конца войны не видно, если не исправятся дела. Государю лучше было бы вернуться, проводив войска за Дунай и благословив их, нежели присутствовать здесь при могущих быть неудачах. Но я все еще надеюсь, что доблесть русского солдата все сделает и что Бог выведет нас из затруднения. Авось, Мухтар сунется вперед и потерпит поражение в поле, тогда все может тотчас измениться к лучшему быстро.

Прибыли мы к мосту обратно (с понедельника) около 11 час. утра. Вся дорога загружена обозами, и проезд затруднителен. Так как мост чинился, то нам пришлось идти пешком, в то время как государь переехал Дунай на катере. Моя коляска ожидала меня на этой стороне (полюбуйся моею предусмотрительностью) и доставила домой. Вечером поднялся ураган, пыль и затем дождь с грозою и страшными порывами ветра. Я думал выспаться, но было холодно и сыро в палатке: с боков мочило, а верх срывало ветром. Около полуночи пришлось мне встать. Звал я свою прислугу, разместившуюся покойно в фургоне и коляске (Дмитрий и Иван), но никто не откликнулся, и мне пришлось бороться с непогодою в потемках (спички отсырели и переломались), отстаивая целость палатки. Ветер несколько утих чрез 2 или 3 часа, но я уже лег одетым и не мог долго заснуть. В 5 час. поднялся бивачный шум, и ржанье лошадей меня принудило подняться окончательно. Я решился впредь не раздеваться совершенно, а спать в халате на случай подобных же невзгод. Я слегка простудился, и Боткин, сие заметивший, хотел было дать мне касторку и хинину, я отказался и стал принимать aconit и ipeca.

Так быстро справился я, что во вторник же вступил я на дежурство, ездил верхом за государем на смотру и к переправе и сегодня спал отлично в палатке же. Сообщаю вам эти подробности, чтобы вы убедились, что я верен гомеопатии, продолжающей действовать на меня удивительным образом.

Сегодня был на молебне. Никольский приходил поздравить. Сейчас отправляюсь на смотр (на Ададе, рыжий продолжает жаловаться на передние ноги) в совершенной исправности. Глаза мои в очень хорошем положении, слава Богу, так что, пожалуй, подумают, что мне другого лечения и не нужно, как поход на Константинополь. Приняты меры, чтобы палатку мою не сносило и не мочило. Если будет ненастная погода, то перейду в комнатку, найденную по соседству Полуботко, который находится при Гамбургере в царской свите. Нелидов, Ба-зили и Ульянов пошли вперед с главнокомандующим. Черкасский отправился в свою столицу — Тырнов.

Ададу передал твой привет. Дмитрий на другой же день (ради арники) оправился от своего ушиба на дороге из Слатины в Драчу. Канонада до сих пор ни на меня, ни на лошадь действия не производила. Едва ли часто приходится нам слушать ее вблизи от пушек.

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки, мой друг сердечный. Расцелуй и благослови за меня деточек наших. Вероятно еще раз писать буду из Зимницы. Молитесь Богу за успехи русского оружия. Да сохранит и благословит вас Бог.

Граф Левашов (Ники) сказался больным при виде предстоящих биваков (до сих пор он отделывался) и отпросился у государя к Wunderfrau*, обещавши вернуться (!?) через месяц. Он рассчитывает на заключение мира и получить награду. Вот они, служаки, защитники Отечества. Права, преимущества, отличия — подавай, а пальцем не шевельнет. Государь с такими тунеядцами так же милостив (коли не больше), нежели с нашим братом, безответными тружениками!

No 14

1 июля. Бивак у Зимницы

Наконец-то несколько утешила нас весть с Кавказа: третьего дня получена телеграмма, что две роты, осажденные в течение 26 дней и претерпевшие большие лишения и потери в цитадели Баязета, спасены отрядом Тергукасова. С 10-ю батальонами, 24-ю орудиями и казаками они разбили осаждающих в числе 15 батальонов из Багдада и Диарбекира, пришедших с массою иррегулярных. Честь спасена. Иначе — нравственное впечатление, нам неблагоприятное, было бы пагубно для всего хода кампании. Но мне не нравится, что г. Баязет брошен кавказцами под предлогом разрушения во время осады. Мне кажется, что левый наш фланг к стороне Ван будет en 1’air* и что кавказцы чувствуют потребность сосредоточиться ввиду подкреплений, беспрестанно прибывающих к туркам, и первоначальной своей разбросанности. Теперь остается желать, чтобы Мухтар-паша, опьяневший от отступления перед ним русских, сунулся на позицию Лорис-Меликова у Заима. Тогда турки будут разбиты, Каре сдастся, и дела могут при божьей помощи снова поправиться.

Третьего же дня перед обедом привез от главнокомандующего гусар Бенкендорф донесение Гурко о деле при Тырнове. Оказывается, что турки были до того деморализованы быстрым наступлением гвардейцев (горсть), драгун и казаков с неожиданной для них стороны — от Плевны, что очистили город без большого сопротивления. Наш Церетелев отличился, и государь при громогласном чтении донесения тотчас заявил мне, что даст ему солдатский Георгиевский крест, за что я и поблагодарил его величество. Дело в том, что когда албанские башибузуки втянулись в город, то Церетелев взялся провести в него сотню казаков и в него вскакал за турками в улицы знакомого города и забрал лагерь, в котором нашли знамя, запасы и патронные ящики. Молодец! Вероятно, его произведут в офицеры.

Начинаю опасаться, что кампания наша разыграется и здесь не так хорошо, как можно было ожидать. Наступление Николая Николаевича производится вяло и вместе с тем опрометчиво. Ни тыл, ни фланги не обеспечены. Мы могли бы быть в три перехода под Рущуком, а войска цесаревича прошли всего полтора перехода от переправы и не идут дальше вперед. Простой корпусный командир давно бы двинулся, а с наследником ничего рисковать нельзя. Начальник штаба Ванновский говорит, что предпочел бы бригадою командовать, нежели нести страшную ответственность как начальник штаба пред наследником престола. Крайне неудобно и рискованно раздавать все командования великим князьям. Владимир Александрович ни вкуса, ни расположения к военному делу не имеет, а ему приходится вести корпус в огонь!

Алексей Александрович пил за твое здоровье за обедом, объявив мне, что принадлежит к числу твоих почитателей, и просил кланяться и тебе, и матушке. Он славный малый и дельный, моряк в душе. Когда мы пойдем вперед, он останется на переправе, командуя моряками. Хочет поместиться на турецкой кочерме на воде, сделав себе рубку с каютою. Вся царская семья в расходе и поставлена, Бог весть для чего, на карту! Константин Николаевич оставлен один в России, что едва ли благоразумно.

Я тебе писал уже, что граф Николай Левашов отправился лечиться в Германию, обещаясь вернуться чрез месяц в надежде, что тогда дело пойдет уже к миру. Витгенштейн (Эмилий) тоже все колеблется и отказывается от дежурства под предлогом нездоровья. Я здоров и продолжаю тянуть служебную лямку безоговорочно, как честному русаку надлежит.

Корпус Криденера пошел вправо на Никополь во фланг укрепленной позиции, устроенной перед городом перпендикулярно к Дунаю. Пока Никополь не взят или не очищен турками, наш правый фланг не обеспечен, тем более, что у Виддина значительные силы (более 30 тыс. чел.) и что турецкие войска из Герцеговины спешат в Новый Базар и против нашего левого фланга.

Переправа чрез Дунай еще не обеспечена, ибо понтонный мост жидок и малейшая буря разрывает его, тогда как постоянный мост не построен еще, а боны (заграждения, устройством которых занимается великий князь Алексей Александрович) не будут готовы ранее 10 дней. Следовательно, турки из Никополя могут всегда спустить барки или плоты с петролем и т.п., чтобы разрушить переправу. Продовольствие армии также не обеспечено, и в Главной квартире армии лошади три дня были без сена и овса.

Мусульманское население поголовно дерется в селениях с нашими разъездами, что доказывает, что оно еще нафанатизировано и что сообщения наши не обеспечены по взволнованному краю, в особенности там, где больше мусульман. С другой стороны, Порта пользуется нашею медленностию (отчасти вынужденною естественными затруднениями), чтобы сосредоточить все свои силы: заптие* обратили в регулярные войска; отряды, действовавшие против Черногории и даже в Аравии, спешат в Адрианополь. Говорят, что при выходе из Балкан хотят нас встретить 200 или 300 тыс. свежего войска.

Было благоразумнее для государя выждать на румынском берегу 8 или 10 дней, пока выяснятся обстоятельства и утвердятся сообщения, но несмотря на все представления (Милютина, Адлерберга, Алексея Александровича, главнокомандующего и пр.) его величество непременно хочет сам быть при войске, и мы переправимся, вероятно, окончательно в воскресенье. Остановимся в Павлове, в 32 верстах от Дуная, и затем, смотря по обстоятельствам, пойдем в Тырново или еще выждем.

По известиям из Константинополя, настроение Порты под влиянием кавказских неудач наших совершенно изменилось. Прежде хотели предложить нам мир, теперь мечтают отнять Кавказ и нас втоптать в Балканы и Дунай. Сообщаю тебе все подробности, чтобы вы не думали, что положение легкое и блестящее. Опасаюсь, что война будет тяжелая и продолжительная, как я и предсказывал в Петербурге. По твоим письмам можно заключить, что у вас существует убеждение, что если Дунай перейдем, то все уже сделано. Напротив, мы так закопались и копаемся, что я боюсь, что затруднения лишь теперь начнутся, ибо дали время туркам опомниться и изготовиться. La situation g de 1’arm en vue de toutes ces difficult et de la saison avanc — surtout gr la famille C…chu n’est pas brillante, ni m assur

Вчера прибыл фельдъегерь, доставивший мне письмо родителей от 26-го, а от тебя ни строчки. На расспросы мои он заверил меня, что видел Руденко (все фельдъегеря уже его знают и сами за письмами к нему ходят), но тот отозвался, что от тебя у него письма нет (?!), а получено лишь накануне письмо от меня к тебе. Очень досадно, что так случилось. Разве ты не знаешь дней проезда курьеров? Лучше отправлять в запас на станцию. Это тем более важно теперь, ибо из Зимницы будут ездить к нам фельдъегеря под прикрытием военного конвоя, и если пропустишь случай, то совсем останусь без известий от вас. На нынешней неделе уже три фельдъегеря прибыли сюда. Уладь, ради Бога, с Руденко исправное доставление корреспонденции. Горяинов мне рассказывал, что ему подали в Казатине премилый циркуляр твой. Никто не откажется. Но беда, если писем не будет.

Вчера вспомнил я о дне рождения Павлика. Тяжел будет мне отрадный день 3-го!! Убежден, что вы вспомните обо мне за семейною трапезою и что детки поздравят за меня и обнимут покрепче мама! Да сохранит вас Господь здоровыми и веселыми. Матушке будет приятно узнать, что крупинки сразу уничтожили во мне простуду и что мне пришлось лишь два дня остерегаться пищею (все время был я в строю и действии). Кучера, заболевшего поносом и лихорадкою, я в сутки на ноги поставил arsenicum.

Сейчас принес мне какой-то проезжий письмо твое от 22-го No 11 (стало быть, запоздала). Ты не пишешь, куда ездила ты встречать Екатерину Матвеевну в Немиринцы? Если вы вернулись через хутор священника, то, стало быть, поправили дорогу, как я указывал?

Газеты много врут. Замечательные корреспонденции «Daily News», Macgahan и полковник английский (оба они корреспонденты в этой газете) неутомимы и везде сами присутствуют.

Я предпочитаю отдать на три года Липскому Чернявку, нежели на 6. Самое лучшее — заключить временно домашнее условие (по 5 руб. за д[ень] за три года с платою денег ежегодно вперед) с тем, что когда вернусь, выдам тебе или Мельникову полную доверенность для передоверия Липскому управления Чернявкою. Его упрекать не следует, он хороший хозяин. Но главное — уменьшить чрезмерный расход (предлагавшийся Липским) на постройки непроизводительные. Ты ничего не говоришь об этом важном предмете. Чем покончили? Какую смету определили? Кто и как будет производить постройки кухни и дома? Уверен, что вы с Мельниковым употребите все старание, чтобы уменьшить затрату.

Очень рад, что круподерницкий лес приглянулся гостям дорогим.

Сейчас получили известие, что уланы (Вознесенский полк) и казаки отбили у турок 400 повозок, шедших под значительным прикрытием. К сожалению, у нас потери (в уланах) довольно значительные, и тела всех убитых (15) и раненых были изудорованы мусульманами (несколько первоначальных атак наших было отбито), а один штаб-офицер, раненный, пропал без вести (вероятно, взят, бедняжка, в плен).

Je crains que nous ne nous d pas en d C’est glorieux individuellement, mais cela ne nous avance quere vers le but*.

Ввиду сырости ночей у Дуная и зловония на нашем биваке (где меня одолевало множество мух) мне предложили поместиться в болгарском домике близ царского бивака. Я поместился там с князем Борисом Голицыным, флигель-адъютантом Долгоруким (крымским) и принцем Лейхтенбергским (у каждого отдельная комната). Тут покойно и спится хорошо вдали от бивачного шума. Лошади на дворе.

В настоящую минуту считаю долгом воззвать к твоему благоразумию, бесценная жинка моя: до сих пор нас баловали быстрым доставлением писем, из-за Дуная письма будут приходить реже и дольше. Вооружись терпением и верою. Будем молиться и веровать, что волос с головы не спадет без воли Всевышнего. Не беспокойся, не тревожься, мужайся, не давай волю воображению и нервам, а молись, и Господь услышит нашу теплую молитву и соединит снова нас, чтобы уже больше не разлучать. Главное — сохрани бодрость духа и здоровье. Последнее невозвратимо, когда утрачено. Сообщайте подробности о всех вас. Обнимаю тебя, друг мой ненаглядный, обнимаю и благословляю детей. Целую ручки у матушки. Мой сердечный привет Екатерине Матвеевне и поклон Пелагее Алексеевне, Нидман и Соколову и Мельникову.

Твой любящий и верующий муж, вернейший и признательный друг Николай

No 15

2 июля. Бивак у Зимницы

Только что отправил письмо вчера к тебе, бесценный друг Катя, ненаглядный друг мой, а кажется, что многого, что хотел и надо было сказать, не написал. Так и тянет беседовать с тобою хотя заочно. Вследствие недоразумения, вызванного моею телеграммою отцу от 7 июня, я дал себе слово более никому из вас не телеграфировать поздравительных телеграмм, которым ухитряются придавать драматический смысл, тем более, что, по замечанию батюшки, неразборчивость моего почерка может способствовать путанице. Но не удержался воспользоваться предложением начальника телеграфа (которому я передал свое горе, что не могу тебе передать привет в день твоего рождения) и послал тебе телеграмму сегодня ночью в надежде, что она поспеет в Круподерницы (как мне обещали телеграфисты) в течение завтрашнего дня. Такое мне будет удовольствие, если удастся мой tour de force*. Напиши, когда получишь. Действительно, принимаю совпадение моего дежурства при государе (завтра) с переходом императорской Главной квартиры за Дунай к армии с днем твоего рождения за самое счастливое для меня предзнаменование. Этот день, народивший мое счастье, и выведет на свет божий моего земного ангела-хранителя, не может принести мне что другое, как доброе, светлое, радостное.

Мы ездили с государем в Систово и далее по дороге в Никополь в надежде увидеть с высоты взятие сего города 9-м корпусом. Но выстрелов было не слышно и, вероятно, нападение не состоялось. Мы наглотались пыли и испеклись на солнце. Все уморились и залегли спать. Я пользуюсь удалением шумного сообщества, чтобы вымыться и с вами, моими милыми, побеседовать. Усталости я, равно как и Адад, до сих пор не чувствую и не нуждаюсь в денном сне, подобно всем товарищам моим.

Государь ехал по дороге, а я вровень с ним по горным тропинкам, пробитым параллельно дороге. Его величество раза два меня подзывал и со мною разговаривал. Главнокомандующий, как я и ожидал, прибыл в Тырново, не нашел уже первых отрядов, двинувшихся в балканские проходы для их захвата, но телеграфировал (по мере движения армии проводится наш полевой телеграф), что ни в каком случае не может принять на свою ответственность прибытия государя к подошвам Балкан, и просил убедительно отказаться от движения вперед, пока выяснятся все обстоятельства. Государю эта настойчивость неприятна, но пока он отказался идти в Тырново, а завтра переходит тем не менее Дунай, направляясь к Павлову, а, может быть, Бела (к Рущуку), где стоят цесаревич и Владимир Александрович с двумя корпусами. Понимаю нетерпение и участие царя, желающего быть поближе к войскам и военным событиям. Оставаться в Зимнице — значило быть в фальшивом положении. Лучше всего было бы вернуться, хотя временно, в Петербург, но на это его величество не согласится.

Посылаю тебе розовый цветок, взятый мною в Систо-ве. Великий князь Алексей Александрович, догадавшись, для чего я беру цветы у болгарки на улице, вручил мне тотчас целый букет белых цветов, поручив переслать тебе его в знак памяти. Прилагаю и белый цветок, предупреждая, что розовому поручено от меня передать тебе мой поцелуй на 3 июля.

Зимница всем надоела до крайности. Действительно скверное, пыльное и безотрадное место. Негде даже прогуляться — ни пешком, ни верхом. В свите государя, кроме Вердера и Бертолсгейма (австриец) находится английский военный агент Веллеслей. Вы, вероятно, прочли в газетах, что когда он явился в Плоешти Николаю Николаевичу (главнокомандующему), то его высочество его обогрел, предупредив (несколько грубовато), что за ним [будут] присматривать. Канцлер старался его умаслить в Бухаресте (куда Веллеслей, обиженный, удалился) и приписал в императорскую Главную квартиру, где ему скучно, как и всем нам, потому что мы почти ничего не видим и сидим на месте на поганом биваке. Часто приходится мне беседовать с этими военными дипломатами для обращения их на путь истинный. Я по своему обыкновению высказываю им правду меткую, но тем не менее, кажется, они мною довольны.

С рыжим Али у меня опять возня: хромота его не проходит. Ездить нельзя, а от стойки он бесится. Киевский кузнец сделал ему слишком узкую подкову и произвел наминку. Не знаю, как быть с нею в походе.

Геров назначен губернатором Систово. У него советником Стоянов, также тебе известный болгарин.

Вчера были у меня Вурцель и Качановский. Последний подурнел еще более прежнего, у него на носу нарыв от жары. Все мои старые подчиненные вздыхают по прежним отношениям нашим, издеваясь над бюрократизмом и либеральным деспотизмом Черкасского. Красный Крест тоже им крайне недоволен, и все подчиненные обоих ведомств готовы бежать. Не так легко управлять людьми и, заставляя их трудиться, привязать к себе нравственною солидарностью!

3 июля

В ту минуту, когда отправлялся спать вчера вечером, прибыл фельдъегерь и доставил милейшее письмо твое от 27-го, мой бесценный друг Катя, ненаглядная жинка моя! Нельзя более кстати пришлись твои строки! Благодарю матушку за ее письмецо и прошу никак не думать, что длинное письмо ее менее приятно будет, нежели коротенькое. Напротив, я желал бы почаще с нею беседовать заочно, и когда пишу тебе, не исключаю из ума и сердца нашу добрейшую матушку, сжившуюся с нами в нераздельное trio. He правда ли? Мике спасибо за милый рассказ на немецком языке. Если сама писала, то очень изрядно. Благодарю Катю, Павлика и Леонида. Не теряю надежды, что старший сын захочет доказать своим правописанием и изложением, что он действительно старший и 13-летний мальчик! То, что ты говоришь о Соколове — справедливо, но совершенств нет. И то хорошо, что он терпелив. Жаль, если Мика пойдет назад. Скажи от меня Нидман, что я надеюсь на нее — для предупреждения сего жалкого результата. Пусть сама читает книги полезные и развивающие — благо охотница читать. Пусть пишет мне на разных языках длинные письма, это все будет дополнением к преподаванию. Скажите Мике, что я надеюсь, что в старости найду в ней полезного и ученого секретаря.

Поездки ваши в Погребище и Плисково меня живо интересуют. Как мне хотелось бы повозиться с детьми в лесу и на сене! Напрасно покупаете вы вино в Бердичеве. Сколько платите за бутылку? Rug и Canet хорошие вина, но обошлись мне не дороже 10 фр. за бутылку. Впрочем, ты могла бы выписать Medoc (vieux) и vin de Graves (белое) от Базили из Одессы, так как, по заверению Дмитрия, на каждом ящике, заключающем эти столовые вина (последнее — белое) написано четко — Medoc и Graves. Старику Базили нетрудно разобрать и отделить два ящика.

Последняя часть письма твоего смахивает на спартанку. Кто тебя близко знает, сказал бы, может быть, не спорим, а, рыбка? Так ли? Нет, а настоящая мне подруга, самоотверженная и энергическая, ставящая, как и я, долг отечеству выше всех личных побуждений.

От думы ли или же — прозаически — от удушливой жары, но я сегодня не мог спать. В 3 часа ночи встал совсем. Уложились, напились чаю, и за четверть часа до восхода солнца сел я на Адада и отправился к переправе, где к 5 час. утра был назначен сбор. С конвоем царским, сняв шапку и перекрестясь, перешел я пешком по мосту и, сев на Адада, встретил государя на турецком берегу. Тут мы простились с великим князем Алексеем Александровичем, остающимся в Систове и заведывающим моряками (их слишком 1800 чел. теперь на Дунае) для устройства бон (заграждения) и защиты мостов. Приступают к устройству второго моста на плотах и для сего проводят лес из речки, впадающей в Дунай против Никополя. Плоты эти по мере прохода пред турецкими батареями обстреливаются, но до сих пор операция идет удачно.

Всю ночь и все утро сегодня слышна сильная пушечная пальба со стороны Никополя. Криденер, наконец, решился атаковать турецкую позицию. Я уже боялся, что он даст время части Виддинского корпуса, идущей на Лом в Никополь, подкрепить никопольские войска. Дай Бог нам скорее взять этот город и стать твердою ногою на р. Вите, тогда лишь правый фланг наш будет обеспечен. Получены добрые вести из Тырнова. Отряд Евгения Максимилиановича, с которым пошел Николай Николаевич младший, уже захватил проход балканский Шибка, чрез который идет главный почтовый и шоссейный путь. Говорили, что там устроены сильные укрепления и стоит большой отряд. Не знаем обстоятельств, сопровождавших наше движение. Ждем завтра утром подробностей и князя Имеретинского, посланного для сего в Тырново.

Гурко с отрядом Николая Максимилиановича и стрелками, кажется, успел уже овладеть проходом, на который я постоянно указывал — на Хан-Кёй к Ески-Загре. Если это оправдается, то мы успеем перехватить Ямбольскую железную дорогу, и тогда турки придут в смятение, несмотря на то, что собираются пугать нас переходом чрез Дунай в Румынию против Силистрии. Ждем с нетерпением известия, удалось ли наследнику перервать железную дорогу между Рущуком и Шумлою. Туда послан был казачий полк под начальством лихого офицера Генерального штаба полковника Дохтурова (моего приятеля, то есть разделяющего мои воззрения к военному стремлению], [на] славян и нынешние обстоятельства).

В 8 час. утра уже мы дошли до места, избранного для бивака (за сел. Царевна). Переход всего 10 верст. Не стоило ходить. По-моему, идти — так не менее 30 верст. Но дело в том, что с моста продолжительный и трудный подъем, а у Главной квартиры обоз громоздкий и громадный{27}. Притом мост мог попортиться и задержать. Мы нашли, что палатка готова не только для государя, но и для Адлерберга, для Милютина, Мезенцова, Гамбургера, Алексея Александровича — одним словом, для ближайшей свиты. Нам остальным приходилось ждать обоза. Беспорядок большой. Эту придворную челядь никак не сдержишь в порядке. Обоз разделен на два эшелона. В первом — легкие экипажи государя, поименованных выше лиц и, кроме того, Боткина, Воейкова, Рылеева и Арсеньева, странствующих на казенном иждивении, то есть с казенными лошадьми и придворными экипажами. В первом эшелоне должна находиться также моя собственная (единственная собственность) коляска с Дмитрием, а фургон мой с Иваном, равно как и все остальные экипажи, находятся во втором, тяжелом эшелоне, следующем в некотором расстоянии за легким и долженствующим сильно запаздывать. В фургоне палатка с принадлежностями. Таким образом лишь избранные и приближенные будут пользоваться полным придворным удобством, а мы идем настоящим походом.

Благодаря Бога, мои лошадки и повозка до такой степени исправны, что всегда приходят прежде всех. Так как место, отведенное для свиты, было пыльно и мне не досталась бы тень от окружающих царский бивак деревьев, то я предпочел стать отдельно с казаками конвоя. Моя палатка разбита под деревом рядом с палаткою командира конвоя полковника Черевина (умный малый, приятель брата Павла) среди казачьих коновязей. Я люблю русского солдата, казака и рад среди них вспомнить старину и отдалиться от пустого, часто скверного, свитского разговора. Бивак очень живописен. Вода прекрасная и течет около самой палатки. Лошади в тени, и Адад в полном удовольствии (рыжий плетется, но продолжает хромать). Государь и вся свита похваливают моего серого коня, а Кобелев выпрашивает его для царского седла. Сижу в своем кресле, смотрю на пестрые группы казаков и лошадей, а думаю — в даль, смотря на твою фотографию, моя ненаглядная и славная подруга. Ты вся живая мне представляешься, и глубокий, светлый, добрый взгляд (в действительности ты им меня весьма редко награждаешь, не правда ли?) душу проникает.

В 11-м часу, когда прибыл фургон царский, мы позавтракали. Я был приглашен за царский стол в импровизированной беседке (с приближенными). Остальные завтракали, стоя у стола, накрытого вблизи под деревом. В 5 час. обедали на чистом воздухе. Завтра выступаем в 5-м часу в Павлов, в 26-ти верстах отсюда, и присоединимся к биваку наследника, все еще не двигающегося.

Представители герцеговинцев, босняков и старосербов, бежавших от турецкого гнета, прислали в Бухарест известного Любобратича и попа Жарко{28}, чтобы представить государю благодарственный адрес и просить пособия для нового восстания в Южной Боснии. Копию с адреса мне прислали и просили допустить к руке. То же просили англичане — Бекер, Сандвит, Фриман и др., приславши депутата с благодарственным адресом за покровительство христианам. Я должен был ответить Стюарту, что обе депутации были бы приняты государем, если бы поспели в Зимницу, но принимать их за Дунаем во время похода к Балканам немыслимо. Стюарту поручено это выразить учтиво с сожалением, что опоздали. Депутатов герцеговинцев и босняков нельзя в сущности принять, ибо венгры примут это за вызов, и оно противоречить будет существующим с Австрией соглашениям.

Во 2-м часу пополудни получили известие (телеграфически) от главнокомандующего, что проход балканский, ведущий в Хан-Кёй (до Ески-Загры) занят 2 июля Гурко, застигнувшим врасплох находившийся там батальон низама, обратившийся тотчас в бегство к востоку. У нас почти не было потерь. Так как главный проход Шибка занят и укреплен сильно турками, то Гурко вместо того, чтобы, как я предполагал, сделать набег на Ески-Загру и Сливну и захватить Ямбольскую железную дорогу, обратился на запад к Казанлыку и намерен 4-го или 5-го атаковать Шибку с юга в то время, как отряд, посланный из Тырнова, будет атаковывать с севера фронт турецких укреплений.

Получив известие о переходе Балкан, государь вместе со мною (как дежурным) объехал бивак войска для объявления им доброй вести. Адада пришлось вторично седлать. Государь был целый день в беспокойстве за неполучением вести от Криденера, тогда как целый день слышна была пальба со стороны Никополя. Вечером в 9 час. мы пили чай. Ночь была тихая, теплая, но взошла новая луна. В эту минуту раздался вдали сигнал на молитву, и раздалось стройное пение в разных местах трех конвойных казачьих сотен и гвардейской роты. Они молились звучно и разнообразно, но молитва и мысль были тождественны. Государь снял шапку, и мы все простояли благоговейно, соединяясь мысленно и духовно с воинами, готовыми ежечасно положить свою жизнь за царя и Россию. В этой обстановке зелени, покрытой мраком, при слабом лунном освещении вид православного царя, ополчившегося за своих единоверцев и благоговейно и безмолвно молящегося среди долины Болгарии, когда с часу на час можно было ожидать нападения турок с обоих флангов, был многознаменателен и почтительно поэтичен! Так и просились стихи на перо!

Ночью около 3-х часов произошла тревога, выказавшая осязательно la t du passage du Quartier imp Телеграфист из Систова известил нас, что в городе тревога, что Криденер отброшен на юг, что 6 рот армейских и Болгарское ополчение вышли на высоты, окружающие город, и что турки приближаются к Систову. Начальник переправы генерал Рихтер сообщил также тревожное известие о приближении турок к переправе. Оказалось, что никакой пехоты не было под рукою для прикрытия государя. Ты можешь себе представить тревогу! Все почти были убеждены, что турки в Систове (25 минут от нас за горами). Разосланы флигель-адъютанты и свиты его величества генерал-майор, чтобы повернуть войска назад в Систово. Общая тревога. Я остался спокоен, выразив убеждение, что ничего серьезного нет и что у страха глаза велики. Не дали спать комары, а потом тревога. В 4 часа сели на коней и простояли до 6 час. близ бивака у артиллерии в ожидании прибытия подкреплений и разъяснения обстоятельств. Посланы были казаки и уланы к стороне неприятеля, чтобы разузнать, что случилось с Криденером. Оказалось, наконец, что панику распространили казак и телеграфист. В 6 час. утра отправились мы по предназначенному пути, оставив князя Шаховского с бригадою на биваке для обеспечения ничем не прикрытого систовского моста. 26 верст прошли мы с государем верхом с тремя сотнями конвоя (как на маневрах), делали получасовой привал и в 11 час. встретились с наследником у дер. Павлове, где он стоял уже 6 дней. Жара сильная. Я стал в палатке на отдельном болгарском дворе близ царского бивака. Около меня в той же ограде расположились флигель-адъютанты Мейендорф и Голицын (сын Луизы Трофимовны), тронули меня тем, что они вчера за обедом вспомнили о твоем рождении и пили за твое здоровье.

Я выдерживаю отлично поход, хотя у меня сегодня побаливала левая нога от долгого сиденья на лошади. Сейчас получено известие, что Криденер выдержал вчера жестокий бой с турками у Никополя от 12 час. утра до вечера позднего и, наконец, взял крепость и город. Сдались 6 тыс. чел. с двумя пашами. Ура! Правый фланг наш обеспечен, и мы можем идти вперед.

Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у матушки, приветствую Екатерину Матвеевну, благословляю детей. Твой верный друг и любящий муженек Николай

Государь, по-видимому, хочет справлять поход до конца.

No 16

7 июля. Бивак у сел. Павлове

Скажите Павлику, что мы 4-й день стоим биваком среди палящего солнца в безлесной и холмистой стране в болгарском селении Павлов, названном, вероятно, в его честь (?). Стоянка плохая в деревне.

Надеюсь сегодня получить от тебя, бесценная жинка моя, письмо с флигель-адъютантом на запас, потому что отправление курьера от нас следует обыкновенно тотчас же после получения писем и объявляется за несколько лишь часов, которые могут совпасть с занятиями от командировки.

Возвращаюсь к дневнику моему, но прежде сообщу вам заключение мое согласно условленному в деревне. Хотя Мельников удостоверился, что он седьмая спица в колеснице и затрудняет лишь наше хозяйство, но упря-мость не дозволяет ему послушаться убедительных просьб Алексея, Павла, Николаева и пр., предоставив двум последним вести хозяйство без ближайшего надзора. Надо бы понять Мельникову, что он и большое семейство с челядью вводят нас в непроизводительный расход.

В Болгарии хорош урожай. Дай Бог, чтобы и у нас был такой же.

4 июля будет памятный в истории нынешней кампании день. Начался тревогою Главной квартиры, начавшейся в Систове и на нашем мосту вследствие опасения турок и распространившихся фальшивых известий, а кончился известием о взятии Никополя с 82 крепостными орудиями (три крупповских последней системы), двумя расстрелянными нашею артиллериею мониторами, несколько пашей и более 5 тыс. пленных турецких солдат с множеством оружия и боевых принадлежностей{29}. Пока мы ничего о Криденере не знали, он загнал турок в Никополь, отрезал им сообщение с Виддином, Софиею и Плевною и затем 3 июля с 4-х часов утра до поздней ночи штурмовал несколько укрепленных позиций, устроенных перед городом. К ночи пальба и штыковая атака нашей молодецкой пехоты и образцовой артиллерии стихли. А 4-го на рассвете, когда войска проникли в город, цитадель сдалась вместе с турецкими войсками, начальником коих был генерал-лейтенант Гассан-паша, человек умный, храбрый и энергичный, защищавшийся до последней крайности. В 1-м часу государь получил радостную телеграмму из Систова, и войска стали кричать «ура!» на всех биваках. В 8-м часу, тотчас после обеда нашего прибыл Лоря в коляске с Гассан-пашою и 6-ю конвойными казаками.

Лоря avait 1’air d’un fou et j’ai du assister des sc bien p pour quelqu’un qui s’interesse ce pauvre gar Sa t n’a jamais bien organis La moindre secousse d 1′ et la surexcitation des nerfs ach de lui faire perdre presque la raison (un le peu de raison, qu’il poss Le fait est qu’il avait 1’air d’un fou. Il prenait des poses dramatiques, tant manquait compl de voix, tant mettait hurler et pleurnicher. On dit fort heureusement qu’an feu il s’est assez bien conduit, malgr l’exaltation qui avait remarqu par tout le monde, mais il faisait piti au Quartier g

Государь был благосклонен и милостив донельзя, дал ему саблю «за храбрость», но, видимо, терял терпение (у присутствующих оно было давно потеряно) при повествовании бедного Лорьки, путавшегося в подробностях, и, наконец, стал прерывать его, стараясь сохранить какую-либо нить бессвязного рассказа. Почти все присутствующие подмигивались, а мне больно было смотреть, как прусский и австрийский агенты глумились над слабыми нервами «генерала свиты его императорского величества». Я старался угомонить Лорю, просил Боткина дать ему лавровишневых капель, но ничего не помогало. После ночи, проведенной покойно, государь позвал его в столовую, где мы все пили чай, и стал было снова расспрашивать, но опять голос осип и оборвался, и стыдно было слушать торжественную драматическую бессвязицу, которую нес Лоря. Решено его не возвращать в 9-й корпус, не подвергать более огню, а под благовидным предлогом возвратить поскорее в Россию.

Гассан-паша (дивизионный генерал, ферсак), родственник моего старого приятеля Махмуда (бывшего верховным визирем), был несколько лет в Адмиралтействе, знавал меня и видал неоднократно (хотя я и. не припомню), командовал войсками в Нише, в Алексинаце, затем был послан в Виддин и оттуда в Никополь. Болгары обвиняют его в зверстве. Выражение его — красивый, лицо хитрое, умное, энергическое и зверское. Он нисколько не смутился, не потерял чувства собственного достоинства и отвечал на все вопросы резко, с улыбкою довольно презрительного свойства. Криденер оставил при нем саблю в знак уважения к мужественной обороне, но когда встречные войска по дороге и в особенности болгаре в Систове стали кричать «ура!» при его проезде, то он дико и отважно хватался за саблю, готовый броситься на вызывающих. Лоря перепугался, отнял у него саблю и ссадил его с арабского коня, пересадив сначала на казачью лошадь, а потом в экипаж.

Государь поручил мне переговорить с Гассаном, и юный Максимов служил переводчиком. Я убедился, что он принадлежит к партии старых турок и обвиняет англичан, что они нас друг на друга «натравили». Государь его принял вторично, но я упросил его величество на этот раз сидеть в кресле, а не идти к нему навстречу, что заставило усомниться турка в том, что пред ним стоял царь, а не простой генерал. Гассан не мог скрыть своего удивления, что царь и вся свита его пришли в Болгарию для такого пустого дела, и на замечание государя, что он желает скорейшего мира и возможности возвратить его в Стамбул, ответил: «Мир от вас зависит, вы лучше нашего султана знаете, когда и как его заключить». Гассан ни на минуту не показал робости или унижения. Отправлен 5-го в коляске в Зимницу, а оттуда в Россию, куда высланы и все остальные пленные.

5-го числа по случаю тезоименитства Сергея Александровича и торжества никопольского был церковный парад на крутом холме в походной церкви 12-го корпуса. Служил Никольский с полковым священником и придворными певчими. Вид был величественный, и церемония трогательная. Я был пешком, так как на последнем переходе большой прыжок, сделанный не по росту арабских лошадей, стер несколько холку бедному Ададу.

Мы завтракали вместе с государем у наследника. Ты знаешь, что я жару переношу хорошо, но теперь подчас приходится невтерпеж, в особенности ради дурного примера и беспрестанного питья воды с вином сельтерской и т.п. Все это портит желудки, на что жалуется вся Главная квартира. У меня только язык испортился, и я принял бриони.

Наследник и Владимир Александрович выступили с 3 дивизиями пехоты и 7 полками кавалерии (дивизия Дризена, бригада из дивизии Манвелова, да казаки), подчиненными графу Воронцову, к Рущуку, куда они должны подойти 8-го. Они все надеются, что турки выйдут из укреплений в чистое поле, чтобы дать себя разбить, Сомневаюсь. Турки первоначально укрепили только восточный фронт, ожидая оттуда нашего подхода. Но со времени движения к Никополю, а, в особенности, высадки в Систове употребили все старания, чтобы усилить западный фронт. Нам достанется Рущук не даром, разве что пособят батареи, устроенные у Журжево и Слободзеи и мотувдие действовать в тыл турецких укреплений, из которых самый важный форт Levant Tabia.

Замечательно, что турки до сих пор не заметили, что огонь наш может бить их в тыл, сюрприз будет неприятный! Корпус Шаховского направлен на Осман-Базар. Ему предстоит едва ли не первому встретиться в поле с турецкими войсками. Гурко уже приближается, по последним известиям, к Казанлыку.

Вечером 5-го государь решил отправить с наследником Сергея Александровича, а при нем ментора — твоего крымского почитателя Арсеньева. Велика решимость царя-отца отправить трех своих сыновей в одно место против турецкой крепости, вооруженной сильною артиллериею. Самоотвержение излишнее. Но наследнику и Сергею Александровичу высказал я откровенно, что Русь больше огорчится, если они из-за турки подстрелены будут, нежели если Георгия не получат. Идти под ядра бесполезно при осаде крепости.

6-го в 5 час. утра великий князь выступил с войсками. Решено, что мы здесь останемся (у сел, Павлова) до 9-го под прикрытием оставленной наследником бригады, а затем, дождавшись подхода головного эшелона — 4-го корпуса, пойдем в Тырнов к Балканам, где и останемся некоторое время до совершенного разъяснения обстоятельств. По всему видно, государю хочется остаться до конца кампании, побыть за Балканами, в Адрианополе, а, может быть, и в Константинополе! Дай-то Бог поскорее, много потеряли временя, в скоро уже осень на дворе.

Сейчас получил твои письма No 14 и 15 от 29 и 30 июня. Благодарю за милые подробности. Читая ваши грамотки, как бы присутствую на семейном празднике. Хотелось бы посмотреть на садовую хатку. Надеюсь, что содержать будут в порядке. Вижу, что Толстые зажились у вас, и радуюсь, что ты ими довольна. Да сохранит Господь деток наших на радость нашу.

Ты ничего не пишешь о своем здоровье. По сведениям из России, лето везде сырое, холодное, переменное. Очень недоволен я матушкою, которая не так ведет себя в Круподернице, как следовало бы. Надеюсь, что исправится. Все книги (в том числе и Gentz’a), которые были с собою, перечитал и теперь должен довольствоваться лишь газетами и экспедициями Министерства иностранных дел, которые по приказанию государя дают мне на прочтение.

Убедившись окончательно, что ни одна петербургская коляска, ни одна придворная повозка для здешних дорог не годится, и потеряв на двух переходах пропасть лошадей, Главная квартира отсылает сегодня на быках свои экипажи, заменяя их легкими колясками, купленными в Бухаресте, и арбами на быках для тяжестей. Если бы я не спохватился в Плоешти, та же участь постигла бы и мою коляску с тою разницей, что добыть другую отсюда я уже не был бы в состоянии. Жара для моих глаз несравненно лучше ветра и, в особенности, сырости. На затылке у меня почти ничего уже нет, а на лбу и голове совершенно уже чисто.

Предположениями Мельникова касательно Плискова я доволен. Только вы оба все еще мне не объяснили, до какой цифры доходит смета постройки для Липского. Мне эту цену желательно уменьшить.

Больных в войсках наших мало, но есть несколько лихорадочных, тифозных и желудочных. Потеря в Никополе еще не определена с точностью, но полагают до 1200 выбывших из строя. Артиллерия наша действовала превосходно, потеряла много лошадей, но пополнила их из турецких. Криденер получил Георгия 3-й ст., а полковой командир (четвертой) офицерский Георгиевский крест.

Сейчас вернулся из Никополя Михаил Голицын. Великий князь Алексей Александрович уже слетал на паровом катере в Никополь и удостоверился, что мониторы турецкие (они не очень страшны и не первоклассные, но с хорошею артиллериею) могут быть исправлены в течение 3-х недель. Принялись за работу и надеются скоро плавать по Дунаю на них. Войска в возбужденном состоянии. Потери наши менее чувствительные, нежели предполагали: убитых всего 3 офицера (в том числе сын А. П. Озерова) и 280 нижних чинов, остальные 900 чел. ранены. В цитадели — неприступной, и которую по непонятной причине турки не решились защищать, нашли до 700 женщин и детей мусульманских. Вечером после сражения часть турок, в том числе несколько эскадронов с обозом, хотели пройти в Виддин. Их перехватила Кавказская бригада, и один из наших — осетин — вырвал знамя у турецкого знаменосца и его убил. Он получил Георгиевский крест, а говорить с ним никто не мог, когда его прислали сюда вместе с отбитыми знаменами — числом 5.

9-й корпус, оставив один полк (Козловский) в Никополе и уланский Бугский полк на р. Виде к стороне Вид-дина, идет за Балканы на Плевно и Ловчу. Несколько рискованно оставить наш правый фланг почти без прикрытия. Авось, турки в Виддине (их 35 тыс.) не будут предприимчивы.

Ожидаем движения турецкой армии из Шумлы на Николая Николаевича к Тырново. В то же время около 30 батальонов турецких заняли крепкую позицию и за р. Ломом, чтобы поставить наследника при его движении к Рущуку между собою и Дунаем. Надо ожидать сильного сражения у наследника завтра или послезавтра. Оно должно решить, будут ли турки продолжать держаться в поле пред Балканами или же запрутся в Ру-щуке и Шумле, сосредоточив свою полевую армию у Адрианополя.

Государю невтерпеж оставаться на месте, и несмотря на то, что было условлено между ним, Николаем Николаевичем и наследником, он не хочет ожидать здесь войска 4-го корпуса, а решил сейчас перейти завтра на р. [Янтра] к местечку Бела, где мы будем в 20 или 25 верстах от места боя. Опасаюсь, что не удержим государя и что он поскачет на выстрелы, зная, что они направлены против трех любимых сыновей. Вот результат фальшивого положения, в которое поставлена императорская Главная квартира с переходом нашим за Дунай. Авось, Бог увенчает успехом усилия наших бравых солдат и избавит Россию и императорскую фамилию от несчастья.

По всему видно, турки не выдерживают нашего решительного натиска в бою и боятся русского штыка и могучего «ура!». Пока идет пушечная и ружейная стрельба, они, стреляя метко из своего превосходного оружия, имеют преимущество над нашими войсками. Но как только раздается «ура!» и ринутся наши, так ряды турок слабеют и редко выдерживают штыковой натиск.

Посылаю тебе мою мнимую биографию, напечатанную в Вене в журнале «Danube», всегда на меня яростно нападавшем (редактор поляк, преданный грекам). Ты увидишь, какую тебе приписывают роль в моей политической деятельности. Вернее, если бы сказали, что ты — моя душа, моя нравственная сила, мой ангел-хранитель земной и что без тебя я, пожалуй, обращусь в тряпку. В депешах же и в дипломатической стряпне ты неповинна, хотя и зачастую была моим секретарем, это верно.

Целую ручки у матушки. Мой привет Екатерине Матвеевне. Обнимаю тебя, моя ненаглядная, и милейших деток тысячекратно. Благословляю вас. Мой поклон Нидман, Пелагее Алексеевне и Соколову.

Из Белы — когда Николай Николаевич признает возможным — перейдем в Тырнов. Кавказские дела все портят. Сегодня был такой ветер ночью, что не давал спать — рвало палатку. Беда на биваке иметь такой чуткий сон, как я. Твой любящий муженек Николай.

Я завтра дежурным, как нарочно для похода. Начальнику артиллерии также послан офицерский Георгиевский крест и по 4 солдатских креста на роту, штурмовавших укрепления. С наградами этими послан молодой Голицын (Миша). Видно, письмо жены Лори и его болезнь нервная тронули государя. Его отправляют в Петербург и Москву со знаменами, только что доставленными из Никополя. Горяинов говорит: «Нужно же в сорочке родиться, и даром прослывет за героя в России, тогда как здесь плакал на срам всей Главной квартире». Ainsi s’ 1’histoire!*. Я успокоил Горяинова, сказав, что радуюсь за жену и отца Лори.

No 17

9 июля. Бивак на р. Янтре в с. Бела

Фельдъегерь, вчера прибывший в Главную квартиру, доставил мне письмо из Петербурга, но увы, ни строчки от тебя, моя бесценная жинка. На упреки мои фельдъегерь, мой старый знакомый, отвечал: «Душевно желал доставить вам письмо и два раза спрашивал жандарма Руденко, ответившего мне, что не получал письма из деревни». Зная, что пишешь исправно, заключаю, что вы хорошенько не знали дней проезда чрез Казатин фельдъегерей (таким образом лишь можно объяснить, что то приезжают они без писем, то доставляют два, а однажды даже три письма разом) и что доставка писем из деревни до станции не хорошо устроена. Чем дальше мы уедем в глубь Болгарии, тем важнее для меня получение твоих милых строчек. Ты знаешь мое благоразумение и покорность воле божией, а потому уверена, что я беспокоиться и волноваться не буду, но все-таки желательно не лишать меня этого утешения. Снеситесь с Руденко для точного определения дней проезда курьеров, и лучше высылать про запас за день, чем опаздывать. Хотя это идет вразрез с закоренелыми обычаями добрейшей матушки, любящей останавливать почту для запаздывающих писем, но ввиду того, что поезда остановить нельзя и что я далеко, надеюсь, что и она согласится написать заблаговременно, а не в последнюю минуту?!

8-го, вчера, как ты знаешь из предыдущего письма, я был дежурным. Ночью перед тем снова поднялся вихрь, сделалось сыро и холодно. Я прозяб в палатке и не мог почти спать от лая собак, шума и возни бивачной, усилившихся от предстоявшего в 4 часа выступления. Неприятное было ощущение вставать, менять белье и умываться в полумраке и сырости. Стариной тряхнул бухарской! В 5-м часу я уже был совершенно готов. Войска и обозы выступали. Мой был всех исправнее и явился ранее всех на сборное место. Дмитрий путешествует «комфортабельно» в коляске вслед за царским легким обозом и прибывает на бивак часом (и более) ранее фургона, в котором сидит Иван, зачисленного в тяжелый обоз Главной квартиры. Дмитрий и Иван здоровы. Может успокоиться Елена кашель у мужа почти прошел. Когда холодно, я его упорно приглашаю лечь со мной в палатку, но он еще более упорно отказывается, предпочитая ночевать в фургонной палатке вместе с Иваном.

Хотя обоз императорской Главной квартиры наполовину облегчили, беспорядок и суматоха невообразимые как при снятии с бивака, так и при постановке на ночлег. Гоф-фурьеру переехали чрез обе ноги крытым фургоном — остался цел. Другую повозку лошади подхватили, причем пристяжная разнесла лицо одному из конюхов и др.

В 6 час. государь сел на коня, и мы тронулись с главными силами бригады пехотной, оставленной для прикрытия императорской Главной квартиры. Составили накануне подробную диспозицию и расписали, где мы должны были идти, в каком месте должны были следовать легкий и тяжелый наши обозы, но я, зная государя, вперед говорил, что он бросит прикрытие и, пожалуй, опередит авангард. Так и случилось. Поздоровавшись с войсками, государь пошел полным шагом на высоты, и мы скоро перестали слышать веселые солдатские песни, под которые маршируют наши бравые пехотинцы.

Свита должна была постоянно подгонять рысцою своих лошадей, один Адад шел за хвостом царской лошади или сбоку по извивающейся в полгоры тропинке! Я сдерживал кроткого и бодрого коня своего, которого нельзя не полюбить за его походные качества. Дорога была пустынная, одна лишь деревня болгарская — Рулич — лежит по пути. Карты и наши, и австрийские врут. В деревне турецкие дома, как и по всему пути, были пусты, жители-мусульмане, убежденные, что мы их будем резать, как они резали болгар в прошлом году, бежали тотчас по занятии нами Систово. Пройдя верст 13 или 14, мы дошли до лесистого холма вправо от дороги и слезли с лошадей для привала под деревьями, окаймляющими ручей, протекавший между дорогою и холмом. Государю [дали] бурку, он сел, прислонившись спиной к дереву, и стал рассматривать карты. Мы все разместились вокруг — кто стоял, кто сел под деревьями, кто лег на траву. Я занялся своими конями, не зевающими на привалах и принимающимися тотчас же за траву. Я помог Христо напоить их перед тем, как снова сесть на коня. Адад и Али так сжились, что не могут обойтись один без другого и принимаются ржать и топать копытами, как только удалишь одного от другого. Пока мы наслаждались кейфом (отличный сюжет картины), прискакали два адъютанта главнокомандующего — Попов и Орлов. Первый привез ключ Никополя и объяснил последние распоряжения главнокомандующего. Криденер отправлен атаковать Плевно, куда ушла бригада из Никополя и куда, как я опасаюсь, идут войска турецкие из Виддина. Николай Николаевич предполагал (ошибочно, по моему мнению), что заманит Абдул-Керима в открытый бой пред осадою Рущука, и движением своим по ту сторону Балкан растянул непомерно (для действия во фланг наступающим из Разграда туркам) свои войска. Владимир Александрович стоит против Рущука левым флангом к Дунаю, правым — лицом к Лому. Наследник с 1 дивизиею пехотной и кавалериею Воронцова. Шаховской направлен к Осман-Базару, а все пустое пространство — в 40 верст и более — наблюдается лишь кавалериею. За этим пространством в центре расположили императорскую Главную квартиру с бригадою пехоты в Беле, так что мы чуть не на аванпостах будем находиться. Если бы турки были предприимчивы, они нагрянули бы на правую оконечность корпуса наследника и повалили бы на Белу. Они могли бы обратить императорскую Главную квартиру в отступление (даже поспешное), прижать великого князя Владимира и наследника к Дунаю тылом и разрезать русскую армию на две части.

Орлов привез известие о молодецкой экспедиции казачьего отряда под начальством полковника Жеребкова (две сотни донских, два орудия и эскадрон лейб-гвардии казачьего полка), прошедшего в один день из Тырнова в Сельви до Ловчи (около 100 верст). С 10 час. бились они до вечера сначала с башибузуками (до 2 тыс.), а потом и с пехотою. 30 верст шли они таким образом с боем и взяли одну за другой на «ура» три позиции, которые защищала пехота (низам). Казаки явили чудеса отваги и предприимчивости. Лошадей у них убито и ранено много, но людей всего три ранено. Раз их спешили, чтобы штурмовать местные высоты. От жары и усталости люди изнемогли и просили Жеребкова дозволить им штурмовать холмы, на которых засела пехота, на конях, обязуясь взять позицию. Они слово сдержали и перекололи в кустах много турок. Такой был наведен панический страх стремительными атаками, что когда пришлось в 9-м часу вечера брать гору перед г. Ловчи (последняя остановка турок), достаточно [было] ротмистру Мурадову с 6-ю казаками вскакать на вершину горы сзади турецкого расположения (на фланге) и крикнуть «ура!», повторенное взбиравшимися с трудом казаками сзади, чтобы турки побежали. Их преследовали выстрелами из двух орудий, вскакавших на гору. Люди и лошади стали — не могли двинуться. В Ловче их угощали, как везде, теплым молоком, вином, баранами, жареными гусями и пр. Болгар вооружили найденным у мусульман оружием и составили временное управление из выборных болгар.

Около 10 час. мы подошли к прекрасному каменному мосту. Последние 10 верст шли мы по прекрасному и широкому шоссе, построенному Мидхадом из Рущука в Тырнов в одну сторону и в Софию в другую, на р. Янтре. На другой стороне селение, на левом берегу вправо от дороги каменная хана (постоялый двор), где у нас устроена полевая телеграфическая станция (полевой русский телеграф уже действует на всем протяжении от Зимницы через Систов в Павлов икс. Бела в одну сторону, а в Тырнов — в другую) и где мы нашли несколько кавалерийских офицеров раненных (большей частью Лубенского гусарского полка). Государь поздоровался с людьми телеграфного парка, стоявшего биваком у хана, и слез с лошади, чтобы навестить раненых. У одного из них была отрублена рука взмахом черкесской сабли. Тут находился командир 1-го эскадрона гусарского Брандт со своими двумя племянниками, служившими в том же эскадроне и также раненными. Замечательно, что они все не могли толком объяснить, в каком именно деле и где ранены. Мы могли понять лишь, что они дрались с черкесами в одной из ежедневных схваток при производстве рекогносцировок. Досадно, что, несмотря на частые встречи с черкесами, еще ни одного из них не схватили живым. Войска наши возмущены зверствами, совершаемыми ими над нашими убитыми и ранеными, всех обезглавливают, отрезают уши, носы и пр.

Тыльная часть (то есть та, что сзади наших войск боевых) у нас очень плохо организована. Оказалось, что раненые брошены в ханы без доктора, ухода и даже пищи. Если бы мы сюда не попали, им пришлось немало бы страдать, пока довезли бы их до сел. Павлово, где госпиталь Красного Креста.

Пока государь слезал с лошади, казак донской дернул меня за фалду, сказав: «Ваше превосходительство, кому передать телеграмму государю императору?». Ты знаешь, как часто случалось, что какое-то внутреннее впечатление при получении телеграмм заставляет меня отгадывать содержание. И тут я тотчас почувствовал, что весть добрая и что мы перешли Балканы. Но так как я пренебрегаю подслуживаться и, по заведенному порядку, все телеграммы подаются генералу Щеглову, который расписывается и передает их по принадлежности, я отыскал сего государственного мужа и приказал казаку принять от него расписку, которую он от меня требовал. Как только Щеглов поднес телеграмму и государь прочитал, лицо его просияло, и он прочитал нам вслух, окруженный ранеными, известие, что 5 июля Гурко овладел с боя Казанлыком и занял дер. Шибку и что 7-го укрепленная позиция в дефиле, сильно занятая турками и атакованная с севера и юга, ими покинута, причем брошены пушки, знамена и лагерь. Я первый крикнул вместе с государем «ура!», подхваченное свитою, ранеными, казаками и телеграфистами. Прекрасная минута и чудная обстановка. В группе восторженных выделялись три фигуры с разными оттенками равнодушия, неудовольствия и даже злобы скрытой — Вердер, Бертолсгейм и Веллеслей.

Замечательно, что на моем дежурстве государь получил весть о переходе Дуная, о занятии Тырново и, наконец, о занятии Шибки и Казанлыка! Je porte bonheur — pourvu que ceta dure? On n’a pas 1’air de le remarquer*.

Мы сели на коней. За мостом ожидало нас все наличное болгарское духовенство (между прочим, 80-летний старик-священник) с несколькими вооруженными нами уже болгарами. Государь, не слезая с лошади, поцеловал крест и Евангелие. Болгары кричали: «живит царь Александр!», и процессия тронулась. Перед государем шло духовенство и несли белую хоругвь, на которой было написано крупным буквами «Александр — освободитель». При входе в селение справа стоял лагерем саперный батальон, отправляющийся в Рущук, а влево — наш авангард, который мы догнали. Государь крикнул солдатикам, что мы перешли Балканы. Загремело «ура!», и шапки вверх полетели. Оригинальная торжественная картина! Раздался звук колокола у церкви, и мы туда направились. Церковь убогая, низенькая, темная. Священник отслужил нечто вроде молебна, причем поминал нашего господаря царя Александра императора, наследника, весь царский дом, русское православное воинство и пр.

Учитель школьный стал на кафедру и выразил в изрядной речи благодарность и надежду в будущем болгарского народа. Государь, не дождавшись конца, вышел и направился верхом чрез селение в отведенный ему покинутый турецкий дом, принадлежащий Мегмед-бею, богатому помещику. Мегмед-бей вел себя хорошо и защитил болгар от черкесов в прошлом году. Он хотел бежать, как только узнал о переправе в Систове, но болгары уговорили остаться. Когда же подошли войска наши — не вытерпел и последовал примеру всего турецкого населения, бегущего в Шумлу и за Балканы. Государю разбили палатку на внутреннем дворике, равно как и Адлербергу, Милютину и Суворову. Остальных разместили в комнатах дома (стекла выбиты, и все расхищено). Столовую палатку разбили на первом дворе. Экипажи, люди, лошади, конвой разместили по соседству. Свита разбрелась по домам — турецким и болгарским. Христе нашел мне в 100 шагах от государя дом зажиточного болгарина-крестьянина. Вычистил комнату, поставил мою кровать и стол, и я поместился довольно порядочно. Верховых моих поставил в темную конюшню, ограждающую их от мух и дозволяющую Ададу «сновать», по выражению Христо. Дмитрия и Ивана поместили в соседней комнате и на балконе, который мне служит отчасти гостиной. Лошади и экипажи на дворе под глазами. Корм нашли, вода хорошая, чего же больше?

Мы находим Белу комфортабельным помещением после всего изведанного. Опасаемся лишь блох, клопов и т.д. Для удовлетворения любопытства добрейшей матушки объясню вам вкратце движения отрядов Гурко и князя Святополк-Мирского для овладения Балканами.

Вы припомните, что 25-го овладели Тырновом. 30-го туда прибыл с 9-ю дивизиею (Святополк-Мирского) главнокомандующий, а Гурко двинулся к балканскому проходу Хан-Кёй (долиною Калифасы). 2-го он овладел Хан-Кёй с боя и повернул направо на Казанлык, послав лишь казачий отряд в Иени-Загру для прервания телеграфного сообщения Шумлы с Адрианополем на Ямбольской железной дороге. Со 2-го по 5-е происходили ежедневно битвы между отрядом Гурко и турками. Наконец, 5-го овладели с боя Казанлыком (причем Евгений Максимилианович контужен в руку) и заняли дер. Шибку у подошв Балкан. 5-го числа атаковали с фронта от Габрова укрепленную турецкую позицию в дефиле Шибки (князь Святополк-Мирский), но были отбиты с уроном значительным. Силы наши были недостаточны (Орловский полк пехотный и казаки), у турок около 14 батальонов и сильные укрепления. Святополку послали подкрепление (большая ошибка главнокомандующего, отправили для взятия с фронта заранее укрепленной турками позиции один лишь пехотный полк, отделивший еще от себя несколько рот в Троянов проход), но, между прочим, узнав о занятии Казанлыка и Шибки, атаковали 7-го снова. На этот раз турки (в том числе египтяне), убедившись, что с тыла идут также русские и что при промедлении все защитники Шибки будут взяты, бежали к западу, бросив три знамени, лагерь, обозы и склады. Теперь 9-я дивизия заняла все три прохода прочным образом, а один полк и Сливно. Главнокомандующий готовится идти с 8-м корпусом и отрядом Гурко за Балканы. Но мне кажется при настоящих обстоятельствах движение это неосторожным. Мы имели дело с малыми, отдельными отрядами турок. Главные их силы невредимы и сосредоточены в Шумле, Разграде и Осман-Базаре, тогда как мы разбросались. Нигде у нас нет резерва, и государь с бригадою пехоты стоит почти на аванпостах в средине пустого пространства (верст с 50 до 60), разделяющего войска тырновские (Николай Николаевич) от войск наследника. Турецкому главнокомандующему стоило бы только начать решительное наступление по направлению к Беле, и он может отбросить государя к Систову, припереть наследника к Дунаю, отрезать Николаю Николаевичу сообщения и раздвоить нашу армию, поставив в самое критическое положение. Николаю Николаевичу надо бы наступать на Осман-Базар и принудить турецкую армию принять бой, разбить ее, и тогда он смело может идти за Балканы. Пока фланги не обеспечены и армия турецкая цела, движение наше может быть пагубно и не представляется серьезным! Вообще молодечество, развившееся в армии, ведет к частным подвигам, к бесцельной и страшной трате людей, к бессвязности в общих действиях.

9-го было гораздо свежее в воздухе, ибо всю ночь шел дождь и было холодно. Мы отлично спали и не продрогли под крышей. Все жалуются на клопов, но у меня такая чистая комната (хотя и бумага в окне вместо стекла), что ничего подобного нет. Зато я поместился почти на выезде деревни дальше всех от императорской Главной квартиры и живу себе, как в деревне. Чудное утро. Мысленно переношусь в наш край, в Круподерницы. Бела расположена на ручье в овраге, но и раскинулась по холмам. Такие же мазанки белые, как наши малороссийские, ныряющие из волн зелени садов и фруктовых деревьев, окружающих каждую хату. Такие же плетни отделяют дворы, и столько же хмеля навалено на этих последних. Поросята везде снуют, Катя была бы довольна?! Только вместо соломенных крыш — черепичные.

Народ и одеждою, и походкою, и приемами, и ухватками, и речью напоминает хохлов. В прежнее время мне было бы все равно, а теперь и болгарское селение кажется как-то особенно милым потому только, что походит на обстановку милых сердцу! Даже Христо и тот сказал мне сегодня: «Точно наше Погребище», а когда я спросил, почему не сравнивает с Круподерницами, он отвечал, ухмыляясь: «Круподерницы лучше!» Болгары чуть на меня не молятся, и когда я сижу на своем балконе, приходят со всех сторон на меня посмотреть, издали ухмыляются и говорят моим людям: «Он был нашим заступником, он войско для нас привел(!), мы его царем у себя выберем и будем просить у императора Александра!». У других зато корма для лошадей нет, тогда как у меня всегда вдоволь (правда, за деньги).

Служили в столовой палатке молебен по случаю балканского перехода, а после завтрака государь отправился со всеми нами верхом, объехал позиции и биваки, занятые главными силами с авангардом бригады, охраняющей нас и Белу. Подумаешь — точно на маневрах, и долго ли здесь до беды.

Дали знать (болгары), что в 8-ми верстах от нашего бивака 200 башибузуков, собирающихся напасть ночью. Послали на разведку сотню терских казаков (конвоя) и роту гвардейцев. Оказалось, как я и ожидал, что пустой слух. У страха глаза велики! Отряд обошел 30 верст и наткнулся лишь на несколько десятков частью вооруженных жителей-мусульман, скрывающихся в соседнем великолепном старинном дубовом лесу со скотом и пожитками. Деревни по пути брошены (мусульманские), и караулят их 2-3 собаки. Великолепная жатва стоит на корню. Les jours se suivent, mais ne se ressemblent pas*.

Получаю плачевное известие, что 7-го вечером 1-я бригада 5-й дивизии Шильдер-Шульднера со стороны Никополя, а из Булгарени — Костромской полк подошли к Плевно (где был прежде уже казачий разъезд, вышедший из города), наткнулись на значительные силы, потеряли много (бригада совершенно расстроена, и оба полковых командира убиты), и должны были отступить врозь по тем дорогам, по которым пришли. Главнокомандующий направил туда самого Криденера из Никополя, головную бригаду 4-го корпуса из Зимницы и бригаду пехоты с двумя кавалерийскими полками из Тырнова, из корпуса Шаховского. Надо полагать, что в Плевну направилась часть Виддинского корпуса, если не весь, но что войска наши совладают. Жаль потери и нравственного впечатления. Причины неудачи, по всей вероятности, самоуверенность и неосмотрительность при подходе к городу. Вечером за чаем приехал курьер от Циммермана (Гершельман) с известием, что линия железной дороги Черноводы-Кюстенджи в наших руках, турки бежали с укрепленной позиции в Меджидие к Силистрии. Циммерман очень доволен Юзефовичем и Белоцерковцевым, управляющими занятым нами краем. Некрасовцы{30} оказывают нам великие услуги. Не то было в 1828, 1829 годах и в 1854 году. Кто обратил их на путь истинный, разбудил в них племенное чувство, пригрел и приблизил к нам? Toute modestie part* могу сказать, что я сослужил эту службу России, действуя систематически в том смысле на заблудших овец в течение 12 лет. Никто и не вспомнит и не заметит трудового результата, спасибо мне не скажет, но дело само за себя говорит, и моя совесть меня удовлетворит.

То же самое можно сказать и о болгарах. Старик Суворов заметил намедни, что никогда в прежние войны они пальцем не шевелили, чтобы нам помочь, и стакана воды не давали. Теперь иное. Откуда подъем народного духа, самосознания, убеждения в Солидарности с нами, желание избавиться от турок и идти с нами? Медленная, черная работа продолжалась долго. Экзархат послужил к объединению болгар и сознанию их славянства. Тяжелая борьба, мною выдержанная из-за них с турками, европейцами и греками, приносит плоды. Если их поведут разумно, то окончательные плоды могут быть хороши. Опасаюсь, что события у нас{31} собьют болгар с пути, мною им указанного. Уже и теперь проявляются безобразия своевольства. Первые эшелоны войск наших встречаются везде как избавители. С каждым новым эшелоном болгары заметно охлаждаются: у них отнимают коров, волов, птицу, продукты (недавно казак отрубил в Систове руку болгарину, защищавшему своего вола), врываются в дома, ухаживают за дочками и женами и т.п. Болгары жалуются, расправы не находят. Того и смотри, будут молить Бога, чтобы поскорее избавил от избавителей. Дело Черкасского предупредить произвол, но он распоряжается бюрократически и везде запаздывает живым делом. Совсем поставил себя в другие отношения.

10 июля

Отец Никольский служил обедню в болгарской церкви. Первая обедня русская при русском императоре на почве болгарской, очищенной от турок! Мы возвращаем наш долг родине просветителей Кирилла и Мефодия!

Прибыли курьеры со всех сторон: от наследника, с Кавказа и от Николая Николаевича — великий князь Николай Николаевич младший, Струков и пр. Говорят, что турки не хотят принимать ожидавшейся на р. Ломе битвы и ушли из Ходинея* к Рущуку, где около 40 тыс. войска лагерем. Наследник готовится приступить к обложению крепости. Дело нелегкое. Посланные от главнокомандующего привезли знамена и подробное донесение о занятии балканских проходов. Церетелев уцелел и был везде. Не понимаю, как Гурко дал себя дважды надуть туркам: 6-го выслали из Шибки они белый флаг и парламентера навстречу наступавшим с юга 13-му и 15-му стрелковым батальонам, и когда наши, поверив, что сдаются турки, подошли, встретили их общим залпом, положившем на месте 142 лучших стрелка. Ты можешь себе представить негодование наших, усилившееся еще более, когда 7-го, удостоверившись, что у всех раненых и убитых наших (батальоны отступили) были отрезаны руки, носы, уши, а у других головы. 7-го комедия с парламентерским флагом возобновилась, и пока шли переговоры, турки удрали с горы. Теперь движение вперед Гурко приостановлено. Дадут кавалерии отдохнуть и подтянут войска, слишком растянувшиеся. Чрез две недели, полагаю, возобновится решительное наступление на Адрианополь.

Вчера мне пришлось много возиться по приказанию государя как с Веллеслеем, так и с нашим приятелем Гикою. Англичанину и австрийцу я должен был объяснить всю мерзость поведения турок, ожесточение, которое они неминуемо возбудят в наших войсках и пр. Wellesley убедил я (сам диктовал) послать телеграмму в этом смысле Derby, а для подкрепления в Англии партии мира (Салисбюри) было добавлено, что английский агент нашел государя и меня в прежнем миролюбивом расположении, что, не делая предложений (suitables)** о мире, турки принудят нас вопреки желанию государя дойти до Константинополя и стать на высотах, командующих Босфором, но что Англия имеет одно лишь средство в своих руках предупредить это событие — принудить турок просить у нас непосредственно мира, сделав такие предложения, которые общественное у нас мнение допустило бы принять. Я передал при этом Веллеслею, что мусульмане просят у наших отрядных начальников оставлять по 2 казака в деревне для охранения от болгар, их убивающих. Это обстоятельство служит лучшим доказательством, что без занятия Болгарии русскими войсками обойтись нельзя на первое время.

Гике пришлось выговаривать за бездействие румын и понудить их взять у нас в Никополе для препровождения в Россию 5 тыс. пленных турок и перейти чрез Дунай в Никополь для занятия этого пункта и освобождения корпуса Криденера, ныне ослабленного. Долго спорил я с Гикою, чтобы доказать необходимость быстрого перехода в Никополь румын, и заставил его отправить телеграмму князю Карлу, а самому отправиться в Главную квартиру Румынской армии. Посмотрим, что выйдет.

Сейчас фельдъегерь доставил мне милейшие письма ваши, бесподобная жинка моя и добрейшая матушка, от 5 июля. Очень жалею, что письма мои производят на Катю неприятные впечатления. Пишу все, что попадается под перо без разбора, не переписывая и не имея даже возможности 5 минут после дать себе отчет в том, что попало в мой дневник. Это служит ручательством и должно бы успокаивать относительно того, что все, до меня касающееся и меня интересующее, будет вам известно.

Сюда явился Теплов. Иванов Адриан будет переводчиком при государе.

Целую ваши ручки. Обнимаю бесценную подругу и милых деток тысячекратно. Благодарю их за грамотки. Леля написал лучше на этот раз. Мой привет всем сожителям вашим. Благословляю деток.

Твой любящий муженек и неизменный друг Николай.

No 18

12-13 июля. Бивак на р. Янтре в с. Бела

Не успел я с прошлым фельдъегерем ответить подробно на ваши милые грамотки, ненаглядная жинка моя. Они доставлены были вечером за 2 часа до отправления фельдъегеря, и притом мне совестно обременять вас слишком длинными письмами.

Мика отлично переписала «Отношение Общества попечения о бедных». С удовольствием соглашаюсь быть членом, пусть Мельников вносит за меня по 1 руб. в месяц. Катя премилое письмо прислала. Жду обещанного продолжения. Какие деньги поехал вносить Мельников за Немиринцы? Говорят, что Ону купил имение (6 тыс. десятин) в Киевской или Подольской губ. Правда ли? Прошу сообщить Решетилову, что Веселовский, продающий имение Россошь Валевской, обратился ко мне письменно с безобразным предложением заплатить 600 тыс. руб. за 5 тыс. десятин. Таких цен не признаю и не даю. Пусть Решетилов известит Валевского, что немыслима для меня покупка этого имения при подобных условиях. Сведения Пульева нам не нужны.

Балканы наши, и мы занимаем твердо три прохода, совершенно достаточные для армии нашей.

Полагаю, что сад Павловки полезен, но не приятен. Ни ты, ни Анна Матвеевна не сказали бы спасибо, если бы я срубил в Круподерницах все красивые деревья.

По сведениям, полученным от наших послов (преимущественно от Шувалова), Англия скоро не удовольствуется посылкою флота к Безику, советами военными туркам и подкупом курдов против нас. Дизраэли с королевою вместе стараются возбудить против нас общественное мнение в Англии и приготовить 20 тыс. десанта. Если кампания затянется, то нас не пустят в Константинополь. А дела не идут здесь так быстро, как следовало бы, как можно бы и как мне хотелось бы!

9 июля великий князь Владимир Александрович лично произвел рекогносцировку близ Рущука и был под выстрелами. 10-го производились большие кавалерийские рекогносцировки (главная — графом Воронцовым, командующим кавалериею у наследника). 9-я казачья сотня уничтожила телеграфную линию между Рущуком и Шумлою, испортила железную дорогу и взорвала мост.

Теплев здесь чуть с голоду не умирал. Он составил прекрасную статистическую карту Болгарии и желал бы, представив ее государю, получить камер-юнкера.

Болгары продолжают, несмотря на все мои старания, обращаться лично ко мне по всем предметам, в особенности же с жалобами на войска. Полуботко также здесь при Гамбургере, похудел.

По ходу здешних дел едва ли первоначальный расчет мой (основанный на том, как я бы действовал, если бы распоряжался армиею) едва ли оправдается. Мир не состоится, пожалуй, к 30 августа, как я предполагал.

Андраши (как ты знаешь, это было постоянное мнение его) фальшивит с нами и поддерживает надежду в Англии, что вместе с нею соединится для противодействия нам. Такое двуличие вредно уже потому, что оно ободрит Дизраэли идти далее вперед по пути, который может привести Англию к непосредственному столкновению с нами. Честнее было прямо высказаться и не раздувать недоумений, которые ни к чему хорошему привести не могут. Вся беда в том, что мы не взяли ни Карса, ни Эрзерума. В последней крепости не было достаточно артиллерии при первоначальном движении Лорис-Меликова и Тергукасова, Теперь, к 1 июля доставлено туда 80 крупповских орудий большого калибра. Наши неудачи, потери и поспешное отступление нанесли нам громадный нравственный ущерб и подняли турок.

Теперь получены подробности неудавшегося дела при Плевне 9-го корпуса. Оказывается, что Кавказская казачья бригада (которую взяли у Скобелева и дали Тутолмину, бывшему наставнику великого князя) прошла (7 июля) благополучно чрез Плевно, снова обезоружила жителей-мусульман, но не озаботилась, как следовало, осмотром Виддинской дороги, по которой двигалась большая часть Виддинского корпуса, шедшая на соединение с Шумлою. 1-я бригада дивизии Шильдера-Шульднера, ничего не подозревая, подошла к городу, но вдруг встречена была (местность около города крайне закрытая, овражистая) залпами засевшей за закрытиями турецкой пехоты. Наши, вместо того, чтобы выдвинуть три батареи, у них находившиеся, бросились в штыки под влиянием молодечества, чересчур развившегося в наших войсках, и недавней победы в Никополе. Первоначально выбили турок, но к ним подоспели свежие войска, и несчастный город переходил из рук в руки. Кончилось тем, что взялись за артиллерию, но уже было поздно. В бригаде выбыла треть людей (1700) и 70 офицеров! Три орудия были подбиты. Бригада отступила в порядке, увезя орудия, но пожертвовав многими ранеными, которых турки несомненно перережут. Бригада расстроена, и теперь ее надо пополнять и снова устроить. Вот результаты плачевной неосмотрительности и неосторожности. Это несчастное дело повлияло на общий ход дела. Мы приостановили движение (войска двинуты на Плевно с разных сторон) к Адрианополю на две недели, пока сосредоточится достаточная масса войска; дорога в дефиле разрабатывается. Государь перейдет с нами в Тырнов дня через два и, по всему видно, останется с штабом Действующей армии до конца кампании. Беда та, что турки пока укрепляют Адрианополь и подступы к Константинополю. Труднее будет наступление и потребует больших жертв.

Церетелев получил еще Георгиевский крест (солдатский золотой). Наш Христо был в деле у Шибки, много помогал и также получит крест.

Прибалканские болгары вели себя отлично, помогали нашим войскам всячески, выставили 3 тыс. чел. для разработки дороги, женщины убирали раненых и ходили за ними. В Габрове устроили — частными пожертвованиями и с личным уходом жен знатнейших и первых людей города — больницу на 200 чел. Это не то, что румыны, которые отказались в Турну (против Никополя) не только взять пленных турок под свой караул, но даже лечить и призреть раненых наших. Доктора румынские пальцем не пошевелили, и страданий было много, потому что госпиталь военный не поспевал, а Красного Креста, по нераспорядительности Черкасского и Paul Tolstoy, не было близ поля сражения.

Воронцов с кавалериею прошел между Разградом и Рущуком, нигде не встретил никого, кроме башибузуков, и подошел на 5 верст к Рущуку, где войска стали в ружье. Обложить и осаждать город, пока стоит турецкая армия в Шумле, трудно. Напрасно поручено щекотливое дело это наследнику. Лучше было самому главнокомандующему быть на левом фланге. 13-е назначено для общей атаки на Плевно. Дай Бог счастья нашим войскам, а то дело затягивается и принимает не совсем благоприятный оборот ради разбросанности войск и недостатка их для наступления на Адрианополь. Дело в том, что при нынешнем распределении сил против Рущука два армейских корпуса, против Разграда и Осман-Базара — одна кавалерийская и одна пехотная дивизия. Корпус Циммермана действует совершенно отдельно в Добрудже и в счет не входит. 9-й корпус занят на правом фланге. На Дунае в Румынии оставлена дивизия. На Плевно направлена часть 11-го корпуса и бригада 4-го. Одна бригада пехотная стоит с нами в Беле для охранения переправы на Янтре. Остается в непосредственном распоряжении главнокомандующего лишь 8-й корпус, стрелковая бригада, 6 полков кавалерии и болгарские дружины. Если бы Николаю Николаевичу двинуться далее, то пришлось бы лишь с полутора дивизией пехоты и кавалериею Гурко, что слишком рискованно, тем более, что турки стянули войска из Албании и Герцеговины в Адрианополь (остальных войск Николая Николаевича едва хватит для охранения балканских проходов и для ограждения со стороны Софии от турецких войск). Если удастся уничтожить плевненский отряд, разбить шумлинские войска, выманив их в чистое поле и, наконец, взять Рущук, тогда главнокомандующий может двинуться с 60 тыс. войска к Адрианополю. Следовало бы ему иметь под рукою, по крайней мере, еще целый корпус, тогда дело пошло бы быстрее. В этом виноват Милютин, который никак не хотел прибавить войска и в Дунайскую армию, и в Кавказскую. Если бы войска было достаточно, меньше бы потеряли людей, времени и денег.

Ты можешь себе представить, как все это мне тяжело, как все во мне перекипает. Не думаю я уже взять Константинополь, что так возможно было вначале, и молю Бога, чтобы мы с честью выбрались бы как-нибудь из этой каши. Я был лучшего мнения о распорядительности Николая Николаевича и, в особенности, Непокойчицкого! Мне неловко соваться и навязываться, но, право, если бы чаще со мной советовались и меня слушались — лучше было бы!

В императорской Главной квартире безусловно скучно, и жизнь самая однообразная. Если бы я не жил мысленно с вами, мне бесценные и близкие сердцу, то стал бы тосковать от пустоты и безделья. Ни на минуту облик твой, моя ненаглядная жинка, родителей, матушки и деток наших не покидает меня, и я себе часто говорю, что, отслужив верою и правдою среди самых тяжких испытаний государю и отечеству, я имею полное право по окончании похода, в котором я не мог отказаться принять участие, откланяться и жить с семейством для себя. Опасаюсь, что меня захотят снова погрузить в тину Восточного вопроса, тем более, что едва ли мы успеем и сможем на этот раз дойти до конца.

На голове у меня уже красных пятен нет, на затылке едва заметны следы подсохших головок. А глаза в наилучшем состоянии, несмотря на все физические неудобства обстановки и на то, что я пью вино (с водою), чтобы избегнуть употребления разновкусной воды.

Государь ездил 12-го в коляске с военным министром (имея за собою другую коляску с Адлербергом, Струковым и дежурным флигель-адъютантом) под прикрытием конвоя (две сотни сменялись на полдороге) в Главную квартиру наследника, расположенную в 18 верстах в Обрештнике. Отправившись в 10 час. утра, его величество уже прибыл назад в 4 часа. Все повесили носы в Главной квартире наследника, удостоверившись ныне в справедливости того, что я говорил три недели тому назад, то есть, что нельзя приступать к пустому обложению Рущука, пока турецкая армия может напасть в тыл обсервационных войск (из Разграда и Шумлы), приперев их к Дунаю далеко от нашей переправы. Надо прежде всего разбить или оттеснить главные силы турецкой армии.

Ночью с 11-го на 12-е, когда уже думали приступить к обложению, турецкие аванпосты перешли в наступление и оттеснили наших до Лома. Вероятно, турки хотят исправить попорченную нашей кавалерией железную дорогу и отдалить несколько надоевшую им кавалерию нашу. Поездка государя была неосторожна, но еще более неблагоразумна была прогулка послеобеденная: пойдя со мною пешком по деревне, государь сел в подъехавшую коляску с Суворовым и в сопровождении 6 казаков отправился за линию пехотных аванпостов наших версты на 3 в ущелье. Походил в ущелье пешком и вернулся уже, когда стало темнеть. Я выговаривал Суворову неосторожность, и когда тот привел в оправдание, что по той дороге возвращались сельчане с работ, я заметил ему, что тем хуже, ибо заметив направление прогулки государя, могли проболтаться пред турецкими шпионами, которых много, и тогда стоит лишь поставить в засаду несколько черкес, чтобы наделать хлопот и бед.

Наши моряки продолжают отличаться. Дубасов на несчастном румынском пароходе встретился у Силистрии с двумя турецкими мониторами, не задумываясь, вступил в бой с одним из них, чуть было не потопил, заставил экипаж бежать на берег и овладел бы судном, если бы не подоспел второй монитор. Знакомая нам «Веста», обращенная в военный пароход, вступила в бой с большим турецким броненосцем в 35 милях от Кюстенджи и билась с ним с 8 час. утра до 2 час. пополудни, обратив под конец в бегство. Но и наш пароход сильно потерпел, и много убитых и раненых в экипаже. В этих частных действиях много удали, самозабвения, много сил потрачено, но общего, приближающего нас к конечной цели — нет.

Вчера наши батареи в Слободзее стреляли по остаткам турецкой флотилии (8 пароходов и монитор) и потопили сразу 5. Алексей Александрович переходит со своим батальоном (гвардейского экипажа, бывшего с ним на «Светлане») в Журжево. Только что его напрасно подвергают выстрелам!

Теперь убедились, что правый фланг наследника подвергается опасности и что нельзя приступить к осаде Рущука пока. Очень опасаюсь, что военный маразм заставит нас потерять плоды первых успехов, паники, наведенной на турок, и перехода за Балканы.

Надеюсь, что через 10-15 дней дела наши поправятся на Кавказе, ибо подкрепления, из России посланные, уже прибыли в Ахалкалаки. Жаль, что лучшее время года ушло и что осень скоро помешает нам идти до конца. Турки и англичане агитируют, чтобы доказать фальшивыми корреспонденциями, что наши собственные войска совершают жестокости над мирными жителями. Даже английские корреспонденты, при наших войсках находящиеся, свидетельствуют, напротив, о добром сердце и удивительном великодушии нашего солдата касательно раненых и мирных турок.

Не серые очки у меня надеты, хотя и постоянно хожу я теперь в серых, милейший друг мой, но, к сожалению, я прямо смотрю на вещи и, как ты знаешь, люблю рассмотреть заранее дурную сторону столько же, сколько хорошую.

Внезапно объявлено, что фельдъегерь отправится сегодня вечером. Возвратившись с письмами с дежурства на минуту домой, я торопился докончить начатые сегодня утром письма к родителям и к тебе, но второпях и ради того, что все мое имущество повалено на единственном моем столе, перепутал листки и написал тебе на письме к родителям. Прилагаю его No 5 (в числе листков), а родителям начну сызнова.

Скажи Леле, что государь спросил меня на этих днях: «Хорошо ли учится сын, которого я видел? Надеюсь, что хорошо?». Не смея соврать, я сказал, что и я надеюсь, что Леля поймет необходимость и пользу хорошо учиться. Так ли? Попроси Соколова от меня налегать на него. Скажи Мельникову, что одобряю соглашение с Липским. Как устроили относительно поправки дома? Мой душевный привет прошу передать Екатерине Матвеевне. Посмеялся я над патриотическими увлечениями вашими и порадовался, что дети так горячо сочувствуют всему русскому (Мика кричала про себя «ура!»).

Но чтобы быть полезными России, надо учиться много-много.

Целую ручки у матушки, обнимаю и благословляю деток. Кланяйся Соколову, Нидман и Пелагее Алексеевне. Целую тысячу раз твои глазки и ручки, несравненная подруга моя, милейшая Катя. Авось, в сентябре увидимся. Я здоров, а равно и спутники мои и лошади. Твой любящий муж Николай. Благодарю Мику за Евангелие, ей возвращенное чрез Лорю. Мама прислала мне простое, и я, не желая лишать дочку нашу и стараясь облегчить мой багаж, воспользовался отъездом Иллариона Николаевича.

Поблагодарите за меня Павлика, бесценные родители, за его милое письмо ко мне. Нет времени отвечать. Что Коля? Когда он напишет? Ждем с письмами Чингиса. Против него здесь большие предупреждения, ибо считают его фанатичным мусульманином. От Гирса получил письмо и ему отвечаю.

Здесь скучно. Застой в военных действиях. Ожидается исход атаки, направленной на Плевно против турецкого Виддинского корпуса, нанесшего в этом селении огромную потерю 1-й бригаде 5-й дивизии (70 офицеров, 1700 нижних чинов). Ни со стороны Рущука, ни за Балканами ничего не предпринимается. Войска разбросаны, и их слишком мало для быстрого разрешения задачи.

Государь скучает также. По фатализму ли, его отличающему, или же потому что все здесь смахивает на маневры, но он поступает крайне неосторожно, то отправится в коляске в Главную квартиру наследника в 18 верстах отсюда с конвоем казачьим, то выйдет за цепь аванпостов погулять с Суворовым, как в окрестностях Красного или Петергофа. Несколько раз уже обращал я внимание на могущие быть последствия неосторожности.

13 июля

Сейчас прибыл курьером флигель-адъютант Чингис и доставил мне два письма твоих, ненаглядная жинка, от 6 и 7 июля. В строках этих ты так и вылилась. Не негодуй на человечество, устанешь, бесполезно! Здесь, в Беле, я поместился удобнее и покойнее, нежели ближайшая свита, которой шевельнуться нельзя, без того, чтобы все и везде слышалось. Живу помещиком. Матушка моя стала бы, пожалуй, хлопотать, что я поместился слишком особняком, но тому, который проделал среднеазиатский поход и прожил столько лет в Константинополе, кажутся странными эти опасения. Бог не попустит, свинья не съест.

В каком это пруду (ты написала «бруду») ты купаешься — в большом ставе перед мельницею или на реке между коноплями, или же в маленьком прудике садовом? Последнее не верится. Рад, что Фриде нашлась, не понимаю вопроса Решетилова из-за 8 руб.

За армиею, в особенности же при императорской Главной квартире, является много двусмысленных и ворующих личностей. У моего хозяина-болгарина отняли неделю тому назад серую кобылу, говорит, что солдаты, и я очень доволен, что отыскал и заставил возвратить похищенную лошадку. Оказалось, что кучер какого-то чиновника (интенданта или продовольственного комиссара) запряг лошадку в свою повозку и хотел уверить, что купил. Много людей хватают во время войны, что попадет под руку. Понятия о собственности извращаются.

Наши раненые в Никополе и Плевне по 5 дней были без ухода. Все обвиняют Черкасского. Оказывается, что при громадных средствах и персонале еще ни одной больницы или даже перевязочного пункта Красного Креста нет в Болгарии.

Благодарю добрейшую матушку за ее милейшее письмо. Надеюсь, что она тщательно смотрит за моей неугомонной подругою, принуждая нашу Катю себя беречь для нас и лечиться серьезно. Неужели по окончании похода, когда мы радостно соединимся, придется снова тревожиться мне за ее здоровье, как было нынешней весною? Убежден, что одного желания это беспокойство отвратит от меня достаточно, чтобы принудить Катю быть благоразумною и дозволить за собою ухаживать. Какой ответ получили от парижского гомеопата? Сообщите подробно.

Радуюсь хорошей жатве. Если Мельникову нужен агент для продажи хлеба, то припомни ему, что ко мне в Киеве обращался австрияк, предлагая свои услуги впредь для покупки всего производимого.

No 19

15 июля. Бивак на р. Янтре у с. Бела

Жара стоит сильная (до 28 и 30° в тени) уже неделю, и со вчерашнего числа известный нам юго-восточный ветер, действующий d’une mani d В хате моей гораздо прохладнее. Те, которые остались в палатках на дворах, жалуются, что спать нельзя. А я на ночь отворяю дверь (в окне стекол нет, и ветер свободный проходит) и тогда сплю очень хорошо. Тяготит меня безделье и пустота нашего образа жизни.

Вчера (третьего дня вечером) получены подробности несчастного дела в Плевно, крайне меня опечалившие. Три полка потеряли до 3 тыс. чел. Из них Костромской полк так потерпел, что пришлось уже из трехбатальонного переформировать его в двухбатальонный состав. Полк потерял, равно как и другой полк, большую часть своих патронных ящиков (слишком рано введенных в город; лошади были перебиты выстрелами, и нельзя уже было вывезти ящики), да кроме того все ранцы и шинели, сложенные перед атакой на таком месте, куда полк уже не попал. Несмотря на чувствительные потери, на утрату всего имущества, на стоянку бивачную без шинелей и ротного хозяйства, на страшную убыль офицеров (два штабных убито, а два ранено, как и 29 офицеров), костромцы бодро просятся идти на штурм и отметить за павших товарищей. Чудный солдат русский! Но командиры (главные) виноваты. Криденеру следовало занять Плевно уже тогда, когда он пошел в Никополь, иметь Виддинскую дорогу под строгим наблюдением кавалерии, которую он напрасно держал при себе, и запастись хорошими лазутчиками… Начальник дивизии Шильдер-Шульднер, ведший опрометчиво атаку, еще более ответственен за бесполезную, преступную трату людей. Наши, сбив турок с позиции и овладев ложементами, ворвались в город и, придя на площадь, вообразили со свойственною нам беспечностью, что все кончено. А тут-то резня и началась. Турки, скрытые в садах и домах, открыли убийственно меткий и скорый огонь по ошалевшим пехотинцам, которым пришлось отступать поспешно, чтобы выбраться из этого ада и тесных незнакомых улиц. Турки били на выбор полковых, батарейных и ротных командиров. Раненых нельзя было всегда подбирать, и их на глазах отступающих наших истязали и резали на куски фанатики. Одного из полковых командиров, которого несли на перевязку, турки отбили от солдат-носильщиков и тут же подняли на штыки и разорвали на части. Как только полки выбрались из города, турки их оставили в покое, побоялись преследовать. Сему способствовала мужественная атака трех сотен донцов на два головных эскадрона приближавшейся турецкой конницы. Всадники побежали, а колонна обратилась назад. Некоторые из раненых (к сожалению, весьма немногие) выползли ночью из кустов, присоединились к своим полкам и рассказали, каким варварским истязаниям подвергались их товарищи, оставшиеся в руках турок. Все раненые наши в городе были истреблены самым зверским образом. И в Европе находятся люди, защищающие турок и обвиняющие русских! Я убедил не только несколько корреспондентов, но Веллеслея выставить на позор турецкие злодеяния телеграммами, посланными в Лондон.

Румыны ведут себя подло. Все хорохорились переходить и даже приглашали Дон Карлоса присутствовать при своей переправе, а сами не двигаются с места. Наши батареи оставались против Никополя (в Турну и Фламунде), когда уже 9-й корпус был переведен на правый берег Дуная. Для прикрытия орудий и артиллеристов (оставленных под командою Столыпина, моего старого знакомого, бывшего уральского атамана) едва допросились, чтобы 4-я румынская дивизия переведена была в Турну и на места расположения наших войск для защиты румынского берега. Затем Криденер предложил им после сдачи Гассан-паши занять Никополь, что могло значительно облегчить им переправу чрез Дунай, а вместе с тем дозволить нам отправить весь 9-й корпус в Плевно. Они не решились до сих пор и тем нам крайне повредили, задержав Криденера в Никополе. Им предложили взять у нас турецких пленных. Румыны, испугавшись мстительности турок, отклонили проход их из Турну в Бухарест под предлогом, что сами собираются «переправляться в бой» (когда все турки уже ушли) и что считают унизительным для себя служить этапными командами для наших пленных.

Великий князь Алексей Александрович, посетивший Никополь, обвинял румын, со слов главного доктора 9-го корпуса, что они (то есть доктора) отказывались оказывать медицинское пособие нашим раненым. По этому поводу^ сделал строжайший выговор румынскому …*, но он утверждает, что обвинение неосновательно, что представился, может быть, один лишь частный случай, и обещался произвести следствие.

Гику отправили мы в Бухарест, и я предупредил его, что мы вовсе не приглашаем их переходить Дунай и не заставляем, но так как они нам сами уши прожужжали переходом чрез Дунай, то мы им заявляем, что они должны перейти тотчас же или никогда{32}. «Cela ne comptera plus d’aucune fa plus tard. Sachez-le, je vous pr en ami»**. Он обещался понудить принца Карла тотчас же перевести 4 дивизии в Никополь, подняться вверх по Дунаю и затем навести мост там, где признано будет наивыгоднейшим нам, лишь бы обеспечить правый фланг свой, чтобы можно было свободно идти за Балканы.

У меня другая задняя мысль: стараюсь компрометировать безвозвратно румын в глазах Австро-Венгрии и ввязать в борьбу с турками, опасаясь оставить за спиною свежую румынскую армию, которая при изменении обстоятельств или неудаче нашей может тотчас же сделаться орудием австро-венгерской и английской политики. Доверять свой тыл подобным союзникам, как румыны, неосторожно. Беда та, что князь Карл глуп, нерешителен и самоуверен (княгиня гораздо умнее, дельнее, решительнее и лучше его). Он хочет одно, Братьяно — другое, а главное, чтобы с ним одним имели дело. Когельничано опять совершенно другую песню поет и тянет в австрийскую сторону, а всего более туда, откуда ему заплатят. Толка не поберешь с таким правительством! Всего хуже, что канцлер и Жомини сидят в Бухаресте, врут и мелют всякий вздор, имея в виду не пользу России, не славу царя, а свою ничтожную личность выставить наивыгоднейшим образом в глазах европейцев.

Катарджи — дядя Милана — снова прибыл в нашу Главную квартиру и стал выпрашивать миллион руб. (золотом), чтобы тотчас двинуться за границу33. Я посоветовал сербам вместо объявления войны отозвать из Царь-града Христича и заявить Порте и всей Европе, что турки совершают такие неистовства в ближайшем соседстве Сербии, что она не может более оставаться равнодушною и обязана защитить беззащитных, заняв местность Старой Сербии и Ниш. Нам всего выгоднее, чтобы сербские войска шли на Софию и парализировали левый фланг турецкой армии за Балканами. Я просил Катарджи передать от меня Милану и Ристичу, что если Сербия не двинет к Софии войска чрез 12- много 15 дней, то я отказываюсь от Сербии, я — неизменный ее защитник. В таком случае историческая миссия княжества более не существует. Сербия будет рано или поздно захвачена Австро-Венгриею, лучше ей совсем не трогаться и сидеть смирно, нежели опоздать и нам наделать лишь хлопот уже тогда, когда трактовать будем о мире. Катарджи отправился в Белград. Посмотрим, что выйдет.

Ты видишь, добрейшая жинка, что я не отстаю от прежней своей политической деятельности, хотя в самой гомеопатической дозе.

Сейчас принимал боснийскую депутацию, которая ездила за нами даже в Тырнов и привезла адрес с многочисленными подписями, в котором боснийский народ благодарит царя за покровительство православным христианам и просит оградить босняков от турок и австрийцев, предаваясь вполне на решение свой участи царем. Даже и подпасть под Сербию они не желают, а намекают, что хотели бы остаться под русским управлением. Пока я толковал с депутациею (два босняка, один — очень видный мужчина, но оба умные), государь проехал вблизи верхом. Надо было видеть благоговение и умиление, выразившиеся на мужественных лицах босняков: «Царь славянский, могучий, а так просто одет (государь был в кителе) и со всею фамилиею своею пришел нас спасать и с проклятым турком сразиться», воскликнули они, вскочив с своих мест, чтобы на царя посмотреть.

14-го наши драгуны из отряда Гурко перехватили железную дорогу в двух местах на ветви, ведущей в Филиппополь и в Карабунар, на дороге в Ямбол. Я себе воображаю смятение в Стамбуле, куда бежит все мусульманское население. Паника большая. Теперь бы идти да идти вперед. Руки у меня чешутся, глядя, что стоим на месте и теряем золотое время. Видно Д.А.Милютин заметил мое настроение, ибо предложил мне вчера взять командование корпусом. Как ты думаешь, что ответил я? Вперед знаешь: «Готов, если государь прикажет». Небось не предложат и не дадут.

15-го близ Разграда Воронцов наткнулся на неприятеля и просил у наследника 4 батальона подкрепления. Там идет бой, но неизвестны еще последствия. Опасаюсь, что с горячностью и легкомыслием Воронцова он ввяжется в бесполезное дело, а турки пока начнут наступление с другой стороны — от Осман-Базара. В сторону последнего пункта вернее было бы сосредоточить силы наши, а не оставлять их разбросанными, как теперь.

Горяинова посылали к наследнику, и он очень толково передал его высочеству и государю то, что нужно было.

16-го

Приехал вчера поздно вечером от наследника Олсуфьев с известием, что 14-го уже Воронцов имел дело близ Разграда с турками. У него было 18 рот пехоты из дивизии Баранова (проходившей чрез Киев, когда я к вам приехал), сотня казаков и два эскадрона Ахтырского гусарского полка. Местность была пересеченная, и артиллерия не могла действовать, его гусары ходили несколько раз в атаку, а пехота наступала, отлично применяясь к местности. С нашей стороны это была усиленная рекогносцировка, но и с турецкой — отряд, состоявший из 8 батальонов кавалерии и артиллерии, намеревался тоже произвести рекогносцировку или же прикрывал движение войска из Рущука в Шумлу, ибо при нем был обоз. Турки отступили, потеряв изрядно, и, между прочим, Азиз-пашу, моего приятеля, ездившего в Крым с лошадьми от султана к государю и бывшего теперь начальником штаба Дунайской армии. Уверяют, что тело его нашли между 40 убитыми, брошенными турками при отступлении. У нас выбыло из строя 150. Стычка хорошая, но бесцельная трата людей, и дело без результата. Турок не выманишь на серьезную борьбу на местности, где нам выгодно было бы действовать всеми тремя родами оружия, а они изведут нас по частям, протягивая кампанию и заставляя брать укрепления, на что мы, к сожалению, большие охотники. Хотя Воронцов просил подкрепления, но, кажется, бой не возобновлялся, ибо бригада, бывшая в огне, вернулась на свою позицию.

Теперь весь корпус наследника (13-й Гана) переходит ближе к Осман-Базару, так что один сильный переход будет разделять его от войск 11-го корпуса, стоящего пред Тырновом. И то хорошо, а то турки могут нас побригадно разбить. Удивительный талант выказываем разбрасываться и нигде не иметь главных сил. Государь с бригадою пехоты и тремя сотнями казаков занимает центральную позицию, прикрывая собой мост на Янтре и образуя единственную связь между наследником и Николаем Николаевичем. Турецкому главнокомандующему следовало бы прямо напасть на нас. Одним ударом государь принужден был бы отступить, правый фланг наследника оттеснить к Дунаю и сообщения Николая Николаевича подвергнуть опасности. Авось турки не догадаются.

Теперь еще более прежнего стала разительна бесполезность или, лучше сказать, вред назначения цесаревича. Он остался со своим штабом в Обрестнике (на Рущукской дороге) при батальоне и парке, тогда как войска его разбрелись в две противоположные стороны: 12-й корпус, Владимиру Александровичу порученный, стоит влево к Рущуку, не имея возможности ни обложить крепость, ни предпринять осаду; тогда как 13-й корпус подвинулся к Осман-Базару и, следовательно, выйдя из сферы специально рущукской, вошел в тырновскую. Штаб наследника составляет лишнюю инстанцию, а вообще способствует вместе с императорскою и великокняжескою квартирами торможению и задержке движения вперед и рационального ведения войны.

C’est un grand malheur et je crains que nous eu p On veut imiter la campagne de 1870, par la participation de la Famille{34}, en pendant de vue qu’il n’y a aucune analogic entre deux situations. Tous nos embarras viennent de cette fausse situation gratuilement cre Прибыл адъютант от Криденера и передал, что до 70 тыс. собралось в Плевне, что они деятельно укрепляются и ежедневно усиливаются. Спрашивается, зачем их туда пустили, когда Плевно уже было в наших руках, и зачем дают время приготовиться к отпору? Цифра, мне кажется, преувеличена, и старик Криденер…**, чтобы оправдать предстоящие потери.

У нас собралось для атаки до 30 тыс. чел. со 150 орудиями. Потери будут, но если разгромить турецкие позиции артиллерией и атаковать со стороны Ловчи, угрожая их пути отступления на Софию, то весь турецкий корпус Осман-паши может быть разбит, погибнуть или сдаться. Тогда лишь правый фланг наш будет обеспечен. Все зависит от результата предстоящей битвы. Не дай Бог не только неудачи (и не допускаю с такими богатырскими войсками), но и сомнительного успеха.

У нас во всем аномалия. Издали манифест к болгарам (Бог весть зачем за подписью государя). Мусульмане на основании царского изречения начинают возвращаться из лесов со своим имуществом и скотом. Их берут под караул, кормят, в жилища не пускают и отправляют в Россию пленными! Провоза не стоят, и против обещания царского! Говорят, что спокойнее будет в крае и Черкасскому легче управлять. Видно тоже бюрократическая система, что на Кавказе, когда черкесов выпроваживали. Во всяком случае не следовало компрометировать в глазах населения царского слова. Сюда вызвали Сорокина (нашего старого знакомого) и Крылова, чтобы разобрать дела с туземным населением. Если такая безалаберщина, как теперь, будет продолжаться, то не мудрено, что лет через 10 Болгария нам будет враждебна30.

С Бертолсгеймом (австрийский флигель-адъютант и военный агент) у меня были кислые объяснения по поводу частого появления в императорской Главной квартире Катарджи — посла от Милана. Представитель нашего мнимого союзника возымел претензию, чтобы я ему все передавал (или, лучше сказать, давал отчет), что происходит между нами и Сербиею, и чтобы мы во что бы то ни стало воспрепятствовали сербам возобновить войну с Турциею, так как это обеспокоит Австрию! Вот избаловали как! Я осадил моего собеседника, дав ему заметить, что я не привык подчиняться никаким иностранным требованиям, что с Австро-Венгрии довольно и того, что она за собою выгоды большие обеспечила, заставляя нас таскать каштаны из огня и т.п. Лучшим доказательством, что мы бережем чрезмерно австрийские интересы, служит то, что мы пренебрегли румынскими и сербскими диверсиями, которые могли бы оттянуть от нас часть турецких войск и облегчить переправу, но мы зато имеем теперь 70 тыс. турок в Плевне, на фланге, и задержаны в нашем движении. Нельзя же вечно злоупотреблять рыцарством (на которое ссылаются австрийцы) государя и детским великодушием России, чтобы заставлять нас проливать кровь и тратиться, пренебрегая в угоду иностранцам, ничего для нас не делающим, всеми естественными нашими союзниками, всеми диверсиями, созданными нашею историею, топографиею и географиею, одним словом, тем самым, которым наделил Россию Господь Бог и которым она еще не умеет владеть! Бертолсгейм довел цинизм до того, что сказал, что императору Францу Иосифу будет приятно, если сербы и румыны останутся безучастными, а вместо них России ничего не стоит привести еще 100 тыс. чел. своего войска! Покорно благодарю! Русский человек — de la chaire canon* в угоду европейским дворам и дипломатам.

«La partie n’est pas — ответил я. — Vous nous prenez pour du jens naifs que sont habitu n’accepter que des march de dupes. C’est assez d’abuser de notre bon vouloir. Nous ex fid les engagements d que vous aves r nous faire contracter Reichstadt{36} et a Vienne (конвенция Новикова) mais ne nous demandes rien au del Dans tous le cas ce n’est pas moi qui vous aiderais obtenir quelque chose de plus. J’ai dit au comte Andrassy qu’il a trop habile. Vous devez vous contenir du pass

Я предупредил государя о моем отзыве, и он остался доволен, находя, что претензии австрийцев превышают меру.

Сейчас получил милейшее письмо твое, жинка ненаглядная моя, от 11 июля No 18. Действительно интересно было бы посмотреть инкогнито в настоящую минуту на турок в Константинополе, но в настоящую минуту идет жестокий бой в Плевно. Крови пролито будет больше, по всей вероятности. От исхода зависит наше пребывание в Беле, операции против Рущука и движение за Балканы. Ты можешь себе представить напряженность наших ожиданий! Сетую на добрейшую матушку, что она поленилась написать, приписывая такую неблагоприятную для меня перемену присутствию всепоглощающему Екатерины Матвеевны.

Часто ли получали известия от Надежды Борисовны Тр-ой? Передайте мой поклон и привет. Посылают из России великолепные санитарные поезда, но толку от этого мало, и деньги на сооружение их потрачены — почти что в воду брошены. Поезда доходят лишь до границы нашей за несколько сот верст от настоящего театра войны. А в Никополе по 5 дней оставались без перевязки раненые наши по недостатку медицинских средств. Изящные поезда годятся при такой войне, как франко-германская. В турецкой войне нужно совсем другие условия иметь в виду. Говорят, что первый поезд, привезший в Москву больных, был встречен на станции дамами высшего общества, которые собрались, чтобы самим угостить раненых чаем, но оказалось, что все прибывшие совершенно иного свойства увечные и никак не подлежали почтенному и избранному дамскому обществу. Убежден, что Надежда Борисовна была в числе восторженных, и собираюсь дразнить ее встречею с больными мирного свойства.

Передайте Щербачеву мой поклон, уверение, что я его не забуду.

Я здоров, Дмитрий совсем почти не кашляет, и голос старый вернулся совершенно. Адад здоров и отдохнул в Беле, так что имеет расположение пошаливать. Рыжий все хромает из плеча. Все мои лошади в отличном теле. Иван здравствует и готовит кушанье людям.

Целую ручки у тебя, мой друг бесценный, у матушки и у Екатерины Матвеевны. Обнимаю вас всех, целую деточек и их благословляю.

Твой любящий муженек Николай

No 20

19 июля. Бивак на р. Янтре. Бела

Все эти дни мы жили в самом натянутом ожидании известий из Плевны, от наследника и из Главной квартиры. Так как оказалось в первом пункте гораздо более войска, нежели рассчитывали, то туда направили подкрепления, а потому отложили до вчерашнего дня. Телеграф молчит, и адъютанты с этой стороны не приезжают. Нервы натянуты, и жалко смотреть на озабоченное лицо государя.

О турецкой армии никаких известий нет, не знают даже, где она находится. А между тем время уходит, а турки же пользуются им для укрепления всех станций на Ямбольской железной дороге, Адрианополя, Константинополя и пр., стягивают новую армию по ту сторону Балкан и готовятся нас встретить на пути к Царьграду. Беда в том, что не решились смело выполнить моего плана, состоявшего в том, что по взятии Систова поставить на левый берег р. Янтры на удивительных позициях, тут имеющихся, к стороне Рущука корпус с тем, чтобы вместе с кавалериею замаскировать армию к стороне Рущука и Осман-Базара, а затем с тремя корпусами валить смело на Тырново и мимо Адрианополя в Константинополь, тогда как 9-й корпус прикрывал бы с кавалериею правый фланг. Головою ручаюсь, что турки, объятые ужасом и застигнутые врасплох, уже просили бы мира. Тогда как теперь мы обрисовали наши намерения, не приведя их в исполнение, разбудив лишь турок и доставив им возможность изготовиться. Точно так же и в Азиатской Турции! Там следовало бы сменить Лорис-Меликова и послать князя Дондукова-Корсакова, который живо поведет войска вперед и поправит испорченное дело.

15-го были мы у обедни в болгарской церкви. Сорокин разобрал болгар, выпустил священника, неправильно арестованного, и водворил мусульманские семейства в их деревне, лежащей отсюда в 5 или 6 верстах и наполовину уже выжженной. Турки — люди простые и спокойные, ругают свое собственное правительство, но просят не пускать к ним казаков и солдатиков, занимающихся вытаскиванием балок, дверей и пр. из строений на дрова. Я послал Теплова к бригадному командиру, и они оба туда отправились для ограждения сельчан-мусульман.

18-го прибыли из отряда наследника 169 раненых из отряда Воронцова. Везли их по палящему солнцу без покрышки 60 верст на арбах, запряженных волами. Были в [их] числе тяжело раненные с двойными, тройными ранами и ампутированные. Ты можешь себе представить страдания бедных мучеников! Из них было 5 офицеров (раны были легкие), но из остальных нижних чинов жаль было в особенности молодых, наборов 1875, 1876 года, бывших первый раз в деле и сразу окалеченных. Вспомнилась мне добрейшая матушка, и сказал я с нею: quelle horreur que la guerre*. Но нельзя не преклониться пред доблестным духом русского солдата: главнейшая их забота — скорее вылечиться, вернуться в полк и идти вперед «дать сдачи туркам за то, что они нас обогрели», — сказал мне весело молодой солдатик, раненный в руку и в щеку пулею. Я спросил другого: «Ну что турки?». — «Солдаты дюжие, все хоть в гвардию, молодцы собою, сильные, и рожи зверские. Палят много и скоро, точно на балалайке играют!» Один из раненых прибавил: «Ружья у них больно хороши, и патронов втрое больше, чем у нас; хорошо, что не умеют стрелять и не целятся, а то ни один бы из нас живым не остался».

Тотчас же по приходе транспорта отправлен был Боткин осмотреть их, а после обеда государь сам отправился в госпиталь (No 55), расположенный за Янтрою (у моста поворот направо полверсты). Я как дежурный следовал за государем. Интересное, но ужасное зрелище — столько изувеченных, столько страдающих из-за одной бесполезной рекогносцировки! Уход великолепный, больные размещены в кибитках. Им прохладно, уютно, лучше, нежели в любой больнице в Петербурге. Мы застали прекрасную собою и юную сестру милосердия, моющую ноги раненому солдату! Умилительно! И как просто, так мило приносится эта постоянная жертва. Больные так привязываются к сестрам, что многие (я сам был свидетелем), когда сестры отправлялись вперед или больной отсылался назад, не только плакали и стонали, но отказывались от всякой пищи и ухода. Надо видеть обаяние, которым пользуется государь, преобразующий стонущих, капризных и еле двигающихся страдальцев в улыбающихся молодцов одним своим появлением. «Здравия желаю, ваше величество; рады стараться, ваше величество; покорно благодарим, ваше величество», — гремит звучно из груди больных, напрягающих все свои силы, чтобы показаться бодрым царю и встать на ноги (даже раненные в ноги, несмотря на все усилия докторов положить их, приподнимались). Наиболее тяжело раненным царь собственноручно раздавал ордена, то есть крест св. Георгия. Надо было всмотреться, как я, в выражения лиц получивших знаки отличия, чтобы придти в восторг от храбрецов, смотрящих смерти и царю прямо в глаза.

Германский агент генерал Werder получает самые обстоятельные и постоянные донесения о всех действиях наших различных отрядов от прусских офицеров, разосланных в каждый отряд, в каждый наш корпус. У нас (в императорской Главной квартире, да, может быть, в Главной квартире армии нет таких подробных сведений с чертежами). Werder нам читал, и я доложил государю, дав мысль его величеству потребовать эти донесения. Майор Лигниц в особенности интересен в своих донесениях. Он был в Систове при переправе, ходил везде с Гурко и в Шибку поспел. Он свидетельствует, что в лагере турецком на последнем пункте нашли головы 30 русских, снятые с раненых и убитых, и что все тела были обесчещены. Один раненый обезглавлен на носилках и так и остался до прихода наших войск, а рядом с ним лежали носильщики с красными крестами на руке, тоже обезглавленные. Вот варвары, которых Англия поддерживает золотом, советами и политикою своею! В то же время Порта и туркофильская печать бессовестно обвиняют наши войска в совершении неслыханных у нас злодейств над женщинами, детьми и мертвыми мусульманами. В Шумле, в Главной квартире турецкой армии показали 19 корреспондентам европейских журналов различных национальностей каких-то несчастных, потерпевших, вероятно, от черкес, а, может быть, и от болгар, и убедили их подписать обвинительный против России протокол. Мусульманское население бежит со скотом и скарбом от наших войск гораздо ранее прихода наших передовых отрядов. Могут быть, конечно, частные случаи злодейства или нанесенных ран в общей свалке, но русский человек мертвого, беззащитного, а тем менее женщину или ребенка бить и резать не станет. Ни один народ в мире с большим уважением не относится к телу мертвого, как наш. Русский человек перекрестится, глядя на мертвеца, а уродовать его не станет ни в каком случае. Всякая ложь, всякое нахальство против России позволительно. Как ни привык я к этому в Константинополе, но все еще возмущаюсь изредка бесстыдству турок и европейцев западных.

Надо сказать правду, что болгары нас часто компрометируют: за Балканами отряды Гурко ходили в разных направлениях для порчи дорог железных, для открытия турецких сил и т.п. Как только появлялись на горизонте наши казаки или драгуны, так тотчас болгары бросались на местных турок и зажигали их дома. Пылающие деревни мусульман означали путь, пройденный нашею кавалериею. Когда она удалялась, турки тотчас же возвращались и отмщали на болгарах свое унижение и разорение, перерезывая все христианское население. Дело в том, что болгары становились храбрыми и кровожадными в надежде, что они обеспечены нашими войсками, не рассчитывая на временное лишь появление последних. При враждебности двух сожительствующих элементов населения нам не следовало бы иначе входить в болгарское селение, как окончательно для ввода управления и охранения населения. Беда та, что в войне нынешней преследуется столько же военная цель, как политическая, а таланта не хватает у исполнителей совместить одну с другою. Для военной нужно заботиться лишь о том, чтобы найти и разбить турецкую армию, а для политических видов желательно охватить как можно быстрее наибольшее пространство края, населенного болгарами. Я доложил о случающемся государю, подав мысль, что главнокомандующему необходимо на основании царской прокламации напомнить болгарам их обязанности и призвать их к мирному сожительству с мирными мусульманами. Опасаюсь, что наша остановка на Балканах, неудачи на Кавказе, в Плевно и болгарские жестокости разожгут народную фанатическую войну между турками против нас, и тогда будет только плохо. Быстрый поход на Константинополь все бы потушил сразу, но время проходит безвозвратно!

Австрийский агент Бертолсгейм получил приказание по телеграфу из Вены явиться к императору. Вероятно, хотят узнать от него подробности нашего положения для определения образа действий — занятия Боснии и Герцеговины и т.п. или же соглашения с Англией.

В тот же день Wellecley, ссылаясь на бывший у него с военным министром Д. А. Милютиным разговор о лжи, распространяемой против нас в Англии, заявил желание отправиться в Лондон. Он силился придать своей поездке характер специальной миссии, данной ему государем, на том основании, что его величество объяснил ему со свойственным ему прямодушием нынешнее положение наше37, а что выехать ему из нашей армии по собственной инициативе неловко! Я долго с ним объяснялся, чтобы предупредить или, по крайней мере, уменьшить могущие произойти от этой поездки недоразумения. Всего менее желательно, чтобы в Англии и в Турции вообразили (как это может быть вследствие неосторожного слова), что мы, находясь в затруднении, желали бы вызвать вмешательство Европы или даже давление Европы на Порту. Я объяснил Веллеслею, что все, что государь может поручить ему, это — изложить правду касательно поведения нашего войска, жестокостей, совершаемых над болгарами, распоряжений Порты, удаляющей и разоряющей свое мусульманское население и т.п. Он может объяснить Derby и Disraeli, что мы медиатуры* никак не примем, но готовы сейчас же вступить в переговоры с Портою, если она к нам обратится непосредственно с такими предложениями, которые могли бы быть приняты нами в основание всего происшедшего; что Лайярд губит турок, поддерживая сопротивление. Уже одно присутствие в Безике флота продолжило войну. Если англичане высадятся в Галлиполи, они выйдут из нейтрального положения, и мы будем смотреть на это, как на начало враждебных действий. Высадка не остановит нашего движения к Царьграду. Если мало теперешних войск — приведем еще 200 тыс. Зима благоприятствует нам (хотя это не совсем верно, особенно в Балканах нас очень затруднит).

Англия должна бы дать себе отчет, хочет ли она разрушить Турцию или сохранить ее. В первом случае Англия действует ныне соответственно цели, но в последнем ей следует постараться, чтобы турки предложили мир до конца осени, то есть до наступления зимы, и чем скорее, тем лучше, ибо мы можем быть умереннее. Веллеслей все записал. А чтобы выгородить государя и связать британца, я убедил его положить на бумагу все, что он намерен передать своему кабинету из слов государя. Когда Веллеслей сие исполнил, я взял у него копию (написанную им самим) и вручил государю, оставшемуся, кажется, мною довольным. Британец врать не может, мы его теперь обличим.

19-го

У меня руки опустились, и слезы брызнули из глаз: продолжавшийся вчера целый день бой под Плевно был неудачен{38}. Мы снова отбиты и потеряли много. Боже мой, какие последствия это поражение может за собою повлечь! Чтобы ободрить государя, я напомнил ему слова третьегодняшнего Евангелия: «Маловер, почто усумнился?». Дело поправимое, если бы у нас не потеряли голову и стали действовать энергично. Присутствие государя становится более и более неуместным и стеснительным для армии. Главнокомандующий дал знать, что прибудет сегодня из Тырнова сюда для совещания. Сюда же вызывают наследника. Ничего в рот не идет и кипит у меня внутри, тем более, что осязаю ошибки и досадую, что исправить не в моей власти.

Бог послал мне тотчас же утешение и развлечение от обуревающих меня мыслей. Фельдъегерь привез два милейших письма твоих, ненаглядная жинка моя, от 14 и 15 июля. Мне почему-то казалось, что дети наши прихварывают. Вы мне ничего ни о вашем здоровье не пишете, ни о здоровье детей. Кажется, я тебе исправно сообщаю о получении твоих грамоток, моя милейшая Катя. Признателен тебе за драгоценные строки, а равно и добрейшей матушке, поласкавшей меня на этот раз задушевным словом, ей свойственным. Мое здоровье и глаза в исправности. Я возобновил лечение, предписанное Hermannom, и принимаю то asid plus, то silic., с роздыхом. Опять лечил своих людей успешно. В очень жаркий день у меня сделался было прилив крови к голове, но достаточно было двух приемов aconit’a, чтобы голова пришла в нормальное состояние.

Дмитрий сейчас коптел над письмом своей Дульцинеи, и когда я, проходя, заметил ему, что долго что-то сидит над чтением (более полутора часов), то он с знакомою тебе интонациею сказал: «С диксионером разбирать приходится, а то подавишься». Я ему заметил, что он храбрится так лишь издали, выскакивая из-под башмака.

Адад оправился и даже здесь застоялся. На рыжем ездил на этих днях для прогулки до казачьих аванпостов. Хромота (из плеча) чувствительна лишь на рыси и то изредка. Христо все уверяет, что пройдет. Поздравляю с «выплашем»*. Не худо бы назвать его более изящно, но, впрочем, пожалуй, с толку собьешь. Становому надо поднести равноценный подарок — рублей в 50, 60 или 70 (ковер, мебель, вещицу, вина или просто зерно). Они, то есть становые, не брезгуют деревенскими произведениями, в которых нуждаются. Этот становой нам нужный человек, он живет в имении, которое желает помочь купить (Непевкомися, к Немиринцам). Расспроси Мельникова, что будет ему приятнее. Они — знакомые старики и друг с другом не церемонятся.

Кто тебе писал из Константинополя? Нашли время танцевать!

Неужели мой дневник доставляет вам удовольствие? Не перечитывал, не знаю, что пишу, а боюсь, что вам причиняю заботу разбирать иероглифы. Не будь так строга в суждениях о немощи других: «Не суди, да не осуждены будете».

Кажется, я тебе объяснил уже, что Евангелие Мики (большое ей спасибо, пусть вспоминает об отце, когда читать будет) я возвратил, потому что матушка доставила мне из Петербурга простое Евангелие с прекрасным шрифтом и деяниями апостолов, которые мне довелось (на досуге) первый раз в жизни полностью прочесть. Pont-Canet недавней привозки и не мог еще перестоять, а, может быть, испортился в перевозке, что весьма легко может случиться. Пейте на здоровье. Напрасно сердишься ты на Macgahan и на самого Христо. Il passe la post comme mon appendice. Que puis je centre cela*. Все его и в армии-то называют Христо игнатьевский. Оказалось, что он не трус и в шибкинском деле сначала было робел под неистовым градом пуль, а потом шел впереди проводником с твоим старым знакомым Струковым. Христо представлен к солдатскому Георгию. Струков получил уже Георгия (офицерского), золотую саблю и произведен в генералы. Поздравляя его, я себя компрометировал (?!), передав привет от тебя с заверением, что ты его помнишь, как старого своего кавалера. Он был очень польщен твоим вниманием. Спишись с Павловым, чтобы иметь другого конюха.

Почему добрейшая матушка кислится и кашляет? Уговор был, что она будет здорова в продолжение всего моего отсутствия и будет смотреть за здоровьем других, так ли? Нехорошо договора не исполнять. Надеюсь, что теплая погода восстановит силы. Матушка удивилась цветкам, называя это «поэзиею». К сожалению, жгучая деятельность и прозаическая забота жизни моей не выела поэтического настроения, которое часто во мне проявляется, несмотря на противодействующие усилия мои. Поэзия выплывает на мою поверхность лишь под влиянием сильной и чистой возвышенной любви, источник которой во мне неиссякаем и бьет неизменно, неустанно, без перерыва все в одном и том же направлении.

Успокойтесь насчет Лори. Глуповатым он останется, но в России он расхрабрится. Про какого Мельникова, «который хочет подражать своему дяде (?!)», пишете вы, добрейшая матушка? Если это управляющий, то я не знаю, кто его дядя. Действительно, он не умен и привык у Ржевусского своевольничать по хозяйству и по-польски. Но честен он и край знает. Надо свыкаться с недостатками, присущими более или менее каждому человеку, стараясь лишь извлечь наибольшую пользу из их качеств. Прежде нежели смещать кого, надо приискать достойнейшего, не поддаваясь легко первым впечатлениям. Уверен, что с некоторым постоянством и твердостью Катя направит Мельникова на надлежащий путь. Мягкостью, соединенною с твердостью, большего достигнешь, нежели резкостью.

Мухи нас здесь совсем одолевают с 3 час. ночи до темноты. Писать нельзя почти, а есть надо с крайней осмотрительностью.

Теплов сделал отличную этнографическую карту Болгарии, которая будет нам крайне полезна, если мы, наконец, разобьем турецкую армию. Я его представил государю. Его величество дал ему руку и благодарил. Он удостоился отобедать в царской палатке и земли под собой не слышит. Иванов (Адриан) выписан из Бухареста, чтобы состоять переводчиком турецкого, греческого и болгарского языка при государе и императорской Главной квартире. С тех пор как мы отделились от Главной квартиры армии, приходилось бедствовать без переводчика. Он был мною всем представлен и очень доволен, в особенности, что избавился от Черкасского.

Канцлер и Жомини продолжают [интриговать] и заявляют письменно мне и Гамбургеру que nous sommes d ne nous m en rien de ce qui se fait Quartier g Как тебе это нравится? Опасаемся, что при проезде Бертолсгейма и Веллеслея чрез Бухарест канцлер что-нибудь напутает и их собьет с толку. Придется охраняться от глупостей канцлера!!

Благодарю деток за письма. Письмо Леонида хуже обыкновенного, и много ошибок. Целую ручки у матушки. Передай мой привет Екатерине Матвеевне и поклон воспитателям. Обнимаю тебя тысячекратно.

Твой любящий муж и друг Николай

No 21

25 июля. Бивак на р. Янтре у с. Бела

В первый раз отправление фельдъегеря застигает меня врасплох, бесценный друг мой, ненаглядная жинка моя. Со среды я был поглощен занятиями весьма неприятного свойства, но которые лишили меня возможности взяться за перо для вещественной беседы с вами, моими милыми. Хотел приняться за дневник сегодня и докончить его к завтрашнему дню. Вдруг прибежал фельдъегерь и говорит: «Пожалуйте письмо к супруге. Я сейчас еду». Неприятно набрасывать лишь несколько строк впопыхах той, с которою живешь сердцем и душою.

Ты видишь, что мои «серые очки» выражали «опытность, прозорливость и знание». Самоуверенность и легкомыслие пагубны. Сообщать радостное отсюда теперь нечего.

От Плевны нас вторично отбили 19-го. Мы потеряли 1 тыс. убитыми и 4 тыс. ранеными. Молодой Скобелев выказал блестящим образом свое геройство. Весь в белом, на белом коне, убитом под ним, он прикрывал отступление и спас раненых.

Весь план действий подвергнулся изменению. Гурко отступил в Балканы, очистив Казанлык и поручив болгар попечению местных турок! Мы остаемся в оборонительном положении и укрепляем проходы балканские. Ожидаем подкреплений — гвардии (кроме кирасир) и несколько армейских дивизий.

Царь хочет оставаться в Беле, обратившейся в «Грязное» или лучше сказать в помойную яму от массы нечистот, падали и пр. Вот куда нас завели!.. Чувствуя переживаемые мною ощущения, ты поймешь, что я предпочитаю обратиться к другому предмету, более меня ныне интересующему. Меня озабочивает вопрос о вашем зимнем пребывании. Я мечтал решить его с вами на досуге, заблаговременно в Круподерницах. Теперь же война затягивается, а вам надо выбраться из деревни до снега, для матушки, здоровье которой всего более меня озабочивает, равно как и нахождение гомеопата там, где вы поселитесь.

Подумайте, сообразите, спишись с отцом моим и мне сообщи. Говорят, что в Швейцарии в кантоне Vaud устроен какой-то чисто русский, но хороший пансион, и в соседстве помещения для семейства (pensions), в которых можно очень дешево и комфортабельно устроиться. Впрочем Ницца лучше, разве что итальянцы придут атаковать будущей весною французов, чтобы их оттуда выгнать. Не забудь, что я тебе дал именно на случай пребывания за границей бумаги заграничные. У отца сложен конверт с австрийскими железнодорожными акциями, которых достаточно вам будет, чтобы прожить два года за границею. По низкому курсу теперь крайне тяжело и убыточно переводить русские деньги. Лучше уже тратить нам запасный капитал. Кроме того, тебе могут выдать следуемое мне посольское содержание за мною оставленное по приказанию государя [место] (отец переговорит с Гирсом).

Если вы решите, что, пока идет война, неприятно быть за границею (куда и весточки будут редко доходить), то, может быть, вы решитесь поместиться в Одессе или Москве. Граф Левашов или княгиня Трубецкая вам помогут устроиться. И в Одессе, и в Москве наша переписка может идти по-прежнему, тогда как за границу письмо от меня попадет неминуемо в руки Андраши, а от тебя, пожалуй, вовсе не дойдет до Главной квартиры.

Сейчас порадовался получением твоих милейших двух писем, моя ненаглядная жинка, помеченных оба 18 июля за No 21 и 22. Ты пишешь — скоро второй месяц нашей разлуки. Покорно благодарю — мне показалось четыре, но два уже прошло. Спасибо деткам. Мика премило написала. Не нахожу слов благодарить добрейшую матушку за все ее задушевные, ласкательные строки. Буду ожидать всякий раз не меньше. Одно меня не удовлетворяет — отсутствие положительных данных о результате гомеопатического лечения Кати, о состоянии ее нервов, аппетите, сне и т.п. Обнимаю вас тысячекратно, целую ручки у добрейшей матушки и у тебя, мой друг сердечный, моя ненаглядная жинка. Поручаю детям забавлять мамашу и бабушку. Так и вижу вас всех и большого N. между вами в лесу. Благословляю детей.

Твой любящий муж и неизменный друг Николай.

No 22

27 июля. Бивак на р. Янтре, с. Бела

Последнее письмо мое, бесценная жинка моя, написано было впопыхах и при таких обстоятельствах, что я и забыл поручить тебе расцеловать за меня Катю и поблагодарить за ее милейшее описание дня 3 июля. Если ей никто не помогал в составлении — la fillette promet*. Да сохранит ее Господь.

Утешительного, радостного ничего не могу передать вам. Если бы не наветренничали в штабе Действующей армии и не прозевали турок в Плевне — что нас задержало уже на три недели (sans compter les consquences)**, то мы уже были бы в Адрианополе и трактовали бы о мире. По сведениям из Константинополя, мною полученным, дворец стал перебираться в Бруссу, а султан радовался панике, овладевшей всем мусульманским населением, хлынувшим в Царьград, ибо такое настроение массы дозволяло ему заставить молчать la Jeune Turquie***{39} и войти в непосредственные переговоры с государем. Доказательством, что в Стамбуле все считали мир близким, служит странный запрос, сделанный мне (письменно) известным тебе адвокатом Россолато, спрашивавшим позволения прибыть с депутациею русских подданых в Адрианополь в день приезда туда государя для представления его величеству. Теперь все изменилось, Мидхад призван быть верховным визирем. Разгорится народная мусульманская война.

С пятницы на субботу (как только заметили наше обратное движение) турецкие войска и башибузуки окружили город Эски-Загру и сожгли дотла, оставив 10 тыс. христиан без крова. Южные болгары думают, что мы их предательски бросили, и их стараются турецкие и английские агенты восстановить против нас. Мы сидим на местах в оборонительном положении и опасаемся лишь, чтобы турки не перешли в наступление со стороны Шумлы и Осман-Базара и нас не отбросили за Дунай, что весьма легко. Вот как платятся горько и тяжело за пренебрежение врагом (против чего я постоянно восставал) и опрометчивость в действиях. Бывают два способа действий: один — медленный, методический, но прочный, другой — быстрый, решительный, но не без риска. Главнокомандующий ухитрился соединить недостатки обоих способов действий. Мы действуем постоянно необдуманно, неосмотрительно, но медленно. Солдаты великолепные, но главные начальники плохие, а общее распоряжение — как боевое, так, в особенности, хозяйственное, никуда не годится. Лишь Скобелев (молодой) и Драгомиров внушили к себе доверие боевыми качествами. А многие корпусные и дивизионные командиры уже нравственно осуждены. Пока шли вперед и надеялись на скорую победу, войска были бодры и удивительно здоровы. Теперь стоянка, плохой корм, скука, местные вредные условия и зной начинают увеличивать число больных. В особенности страдают лихорадками и поносом.

Мухи нас до того одолевают, что вместе с чаем в рот лезут, написать трех букв не дадут, не залепив глаза. Многие объявляют, что ни спать, ни есть, ни заниматься мухи не дают. Могу засвидетельствовать, что писать действительно очень трудно, когда 40 мух сидят на голове, перелетая с места на место и облизывая пот, которым мы с утра до вечера покрыты.

С «Кавказуса», как говорит мой сосед, ни слуха, ни духа. Едва ли это молчание к добру. На государя больно смотреть, хотя он принимает все испытания с удивительным спокойствием духа и смирением. На его месте я не вытерпел бы и сам повел войска, приняв командование. Всего лучше было бы его величеству показаться теперь в России, удалившись на месяц из армии, где с нашей стороны ничего решительного до тех пор предпринято не будет в ожидании подкреплений. Но у нас, кажется, забыли, что в сентябре уже снег на Балканах и что нам их переходить тогда будет трудновато, чтобы не сказать более. Одним словом, как и всегда приходится надеяться на русского Бога, который не покинет православного царя и воинство русское, дерущееся за правое дело.

Теперь принимаюсь за повинную. Ты знаешь, как, сживясь с тобою, моя ненаглядная жинка, душою и сердцем, мне тяжело, невозможно что-либо от тебя скрывать, касающееся до меня лично. А приходится сознаться, что я скрыл от тебя в прошлый раз, что меня посетила гостья непрошенная, назойливая и несносная, от которой я теперь, слава Богу, отделался — это местная лихорадка. Не беспокойтесь, у меня осталась теперь лишь некоторая слабость. Вы припомните, что у меня сделался в начале прошлой недели vertige*. Я думал отделаться aconit’om и успокоился. А это был лишь приступ лихорадки. На другой день меня стало знобить. Я не поддавался и думал отходиться, принимая в то же время aconit и ipeca. На беду пришло ужасающее известие об отбитии вторичного штурма Плевно (в первую минуту считали потерю в 10 тыс. чел., лишь потом оказалось, что 5 тыс.). Все лица вытянулись, а у меня сердце так и екнуло. Кому же живее чувствовать все гибельные последствия неудачи, как не мне, столько лет изучавшему турецкий характер! Сильный жар меня сбил с ног, пульс пошел за 100 (доктор говорит, что доходил до 120 и за 40° температура), и я в таком положении пролежал трое суток без сна. Боткин ходил за мною с большим усердием, прибегая по 5 раз в день. Ты можешь себе представить, как тяжело было мне, привыкшему к другой обстановке и к другому уходу, томиться одному в болгарской хате. Лишь голос Дмитрия, очень усердно и бережно за мной ходившего, напоминал мне родную среду. Чуть я не выбился из сил от такого длинного пароксизма, усложненного крайнею озабоченностью политическою и военною, поглотившего все силы мышления. Я вслух вел разговоры — разгульного свойства — с царем, главнокомандующим, военным министром и Адлербергом, выставляя ошибки, последствия и указывая на способы действия. Меня кормили ужасно хиною, но никаких других лекарств я не принимал, глотая лишь холодный чай.

Хотя Боткин меня ревниво и заботливо охранял от посетителей, не пуская никого, пока был жар, но все выказали мне большое участие. Все товарищи генерал-адъютанты, свита его величества и флигель-адъютанты навещали меня, но им было запрещено толковать со мною о нынешнем положении дел. Адлерберг, Суворов, Милютин заходили ко мне неоднократно. И, наконец, в 3 часа дня, когда я вздремнул, взошел ко мне внезапно сам государь, сел около моей постели и долго со мной беседовал, встав лишь, когда я с жаром стал говорить его величеству о необходимости выйти из настоящего положения. «Вижу, что тебя растревожил, успокойся и думай лишь о собственном здоровье, чтобы набраться поскорее сил. Господь милостив — все поправится».

Государь расспрашивал про тебя, детей, матушку. В хате моей просияло, и я, собравшись с силами, встал, сел к столу на кресло и написал тебе письмо и родителям. Меня всего более тревожила мысль, что, пропустив фельдъегеря, наделаю тревогу и в Круподерницах, и в Петербурге. Вот прошло уже 4 дня, и ни малейшего признака лихорадочного нет. Осталась лишь жестокая слабость. Меня поят вином (умеренно — по рюмке в день, более я отказывался) и стараются кормить, насколько плохой аппетит позволяет. Боткин выражает твердую уверенность, что лихорадка, при осторожности, не вернется, и освидетельствовал меня подробно, поздравил, что ни в селезенке, ни в печени, ни в кишках ни малейших следов не осталось и что, следовательно, завалов мне опасаться нечего.

Даю тебе полный медицинский отчет, милейший друг и ненаглядная жинка моя, чтобы ты не тревожилась, а вместе со мною Бога поблагодарила, что я так дешево отделался. Могло быть гораздо хуже. Хотел, признаюсь, еще промолчать до следующего фельдъегеря, но опасался, что до вас дойдут преувеличенные слухи чрез частные письма, посылаемые по всей России из императорской Главной квартиры.

Береги свое здоровье, иначе ты не будешь в состоянии и мне доставить отдохновение, когда вернусь с похода, чтобы с вами пожить и успокоиться духом и телом. Целую деток и благословляю. Обнимаю тебя горячо-горячо. Целую ручки у матушки, приветствую тетушку. Мой поклон сожительнице и Соколову. Будем молиться, да соединит нас Господь в счастье и добром здоровье.

Сейчас флигель-адъютант Милорадович доставил мне милейшее и длинное письмо твое от 20-го. Спасибо Мике за славное письмо, а равно Кате и Павлику. Леонид всех хуже написал, что меня огорчило. Церетелев собственноручно взял в плен турецкого заптие и отбил у него лошадь, на которой и ездит. Очень доволен.

На случай, что фельдъегерь не уедет сейчас и чтобы доказать тебе милейшая жинка, что от болезни моей осталась лишь некоторая слабость, отвечаю на некоторые вопросы, возбужденные твоим письмом и запискою Мельникова.

Как тебе не знать, зачем именно ездил Мельников в Киев? У него было достаточно в руках денег от продажи хлеба (помнится, до 13 тыс. руб. перебывало за последнее время), чтобы внести 1700 за Немиринцы. Надо это выяснить. Решетилов вносил не процент, а очень изрядный доход, вполне удовлетворительный. Правда, что тогда и расходов на обзаведение было меньше.

Большое имение (которое хвалил Мельников) Решетилову упускать не следует, тем более, что вносить лишь 40 тыс., которые у нас есть в банке — нужно внести. Ширмовку ни в каком случае упустить нельзя. Это имение смежное с Немиринцами и лежит между ними и Круподерницами. Ширмовку надо купить на твое имя, чтобы с Немиринцами составляла один «ключ», одно хозяйство. Ты можешь дать на это от себя доверенность Решетилову, ибо полагаю, что Мельникову теперь заняться покупкою нет времени. Smooth the matter between him and the old man who can spoil the thing*. Становой тоже поможет, если ты скажешь доброе слово. Надо знать, сколько именно заплатить следует, и тогда снестись как с Павловым, так и Алексеем. Теперь наши бумаги высвобождены в Петербурге. Впрочем ты мне сообщи, сколько придется заплатить в придачу к казенному долгу, и я поворожу. Займись Ширмовкою, а то придется впоследствии жалеть.

Воронцов послан в Петербург, чтобы привезти подкрепление (гвардию), а корпусный командир (цесаревич), которого гораздо естественнее было бы отправить за его корпусом, сидит здесь с одной батареей и пятью парками! Того и смотри, до беды доживем, или Бог напустил непомерную глупость на турок. Армия их не уменьшается, как ты надеешься, а, напротив того, растет не по дням, а по часам. В ряды становятся все мусульмане, а патроны и ружья доставляются в громадном количестве из-за границы.

Анучина выбрал себе Черкасский, употреблявший его уже в Польше{40} и теперь считающий за свою правую руку. Дондукова я давно прочу на Кавказ, но Милютин не желает допустить, по старым счетам. Можете ему сообщить, что я наводил за столом об этом разговор, но царь не высказывается.

В Петербурге лето отвратительное. Так же и во многих губерниях.

Рублем подарила, что наконец-то сообщила, что и графин, и бульон, и пиво в ходу. Не сказала только, хорошо ли спишь и писали ли к Герману и какой ответ получили.

Сообщаю Мельникову, что при всем желании в Болгарии нет никакой возможности мне справить доверенность или какой-либо документ. В крайности, в особенности если дело какое можно присоседить к Немиринцам, ты, как самостоятельная помещица, можешь от себя выдать дополнительную доверенность. Я от тебя никогда не отопрусь. Можешь меня заложить и продать. Я — твое достояние, я знаю, что ты барыня благоразумная и меня не разоришь. Скажи Мельникову, что я спасибо бы сказал, если бы аренда Чернявки устроилась, как он пишет (то есть с евреев по 2150 на 6 лет и с Липского по 5 руб. 50 коп. за десятину, то есть 8321 руб.). Не понимаю, как может Липский претендовать на Любчанский лес. Во всяком случае он в общую аренду входить не может, и портить его нельзя давать. Надо скорее кончать с Липским. Donnez un coup d’ Melnicoff que cela finisse*.

28 июля

Отъезд фельдъегеря отложен до сегодняшнего вечера, и потому я еще хочу написать тебе, ненаглядная Катя моя, несколько строк для удовлетворения вас в том, что я, слава Богу, избавился от лихорадки, аппетит вернулся, силы восстанавливаются, и я сегодня с Дмитрием катался в коляске за р. Янтру, чтобы подышать на горе другим воздухом, нежели в проклятой Беле, где все пропитано падалью, миазмами и испражнениями. Хуже места в гигиеническом отношении во всей Болгарии найти нельзя, и вода, чистая и прекрасная на вид предательская. Посетители у меня целый день: сейчас вышел Гика, Суворов и Вердер, сидевшие очень долго. Наедине хуже, ибо я перебираю беспрестанно ошибки Действующей армии, негодую, скорблю, ругаюсь на трату времени и prestig’a, и весь кипяток ложится на мои внутренности, не изливаясь внаружу. Если бы не совестно было оставить царя в нынешнем тяжком его положении, бежал бы без оглядки отсюда, где я бесполезен и где мне приходится переносить нравственную муку. О как хотелось бы мне быть с вами и забыть весь мир в вашей среде! Бог велит иначе: «претерпевший до конца, той спасен будет». Буду терпеть, авось и радостный конец настанет.

Дня чрез два переходим мы в Горный Студень на бивак — в переходе на запад (30 верст) от Белы, в 25 верстах от Булгарени, куда отступили отбитые от Плевны войска, и в 30 верстах от систовского моста. Штаб главнокомандующего уже отступил из Тырнова в Горный Студень.

Румыны заняли Никополь дивизиею и двигают всю свою 30-тыс. армию для совместного действия с нами. Сербы также начнут на этих днях. Для* канцлера, тормозившего эти диверсии, они придутся, как после ужина горчица. С Кавказа ни слова. Рущук под глазами наших войск страшно укрепляют, так что едва ли нам можно будет приступить к осаде: время и тут пропущено. Будьте здоровы, здоровье — главное благо земное, ничто утрату его не вознаградит. Обнимаю вас тысячекратно.

Многолюбящий и жаждущий тебя узреть муженек Николай

No 23

Начато 29 июля в Беле на р. Янтре

С раннего утра зашел ко мне Гурко, которого, как и других интересных личностей, Боткин ко мне не пускал, зная, до какой степени меня волнует нынешнее безотрадное положение дел. Рассказ подробный Гурко подтвердил все мои выводы, соображения насчет лучшего способа действий против турок и заключение касательно неспособности или преступности Главного штаба Действующей армии. Паника была громадная до самого Адрианополя, из которого мусульмане и христиане бежали. В Филиппополе ничего не было, и жители приглашали Гурко в конак. Везде, где мы наступали, турки отступали и даже бежали. Под Эски-Загрою разбили Рауф-пашу, морского министра, но сам Сулейман, выказавший больше решительности и распорядительности, потерял голову после последнего дела, в котором Гурко после упорного боя заставил Мегмед Эгдем-пашу (черкес) отступить, в то время как сам Сулейман дрался с отрядом Лейхтенбергского под Эски-Загрою. Гурко говорит, что если бы ему предоставили лишь бригаду 9-й дивизии, стоявшую у Хан-Кёй, он мог бы отстоять эту позицию от Сулеймана и держать все его силы en Он рвет и мечет, что его заставили отступить, тогда как он собрался 18 июля быть в Адрианополе. Радецкий дал ему три предписания отступить в проходы, и тогда он лишь послушался, ибо главнокомандующий как бы в противоречие, уезжая из Тырнова, предоставил на его усмотрение, не предуведомив его, что получит такое положительное приказание ближайшего корпусного командира ограничиваться пассивною обороною. Наш странный образ действий, выказывающий робость и непоследовательность, осмелит турок до дерзости, и немудрено, что Сулейман, соединившись с Шумлянскою армиею, начнет наступление против наследника или Радецкого одновременно с наступлением из Ловчи войск, подоспевших уже туда из Черногории и Герцеговины (в составе более 20 батальонов).

Гурко хвалит Церетелева, который был полезен, усерден и выказал мужество. Ругает Лейхтенбергских, в особенности Николая Максимилиановича, явившего доказательства своей совершенной неспособности, растерянности и робости. В деле у Эски-Загры он расплакался и прислал просить, чтобы прислан был кто другой командовать, ибо чувствует, что не может продолжать вести бой (он даром погубил 3-ю болгарскую дружину, у которой взяли 350 чел. в плен). Гурко тотчас прислал Рауха, а Николай Максимилианович, поблагодарив, поспешил удалиться с места сражения в Казанлык вместе со своим братом и конвоем, забрав всех вестовых и ординарцев (считая их как исключительно существующих для личной их охраны) и оставив Рауха с одним офицером в пылу дела, что всякий военный сочтет непростительным со стороны их императорских высочеств.

Гурко не знал, как избавиться от князя Витгенштейна (се beau propri du gouvemement de Vilno, ancien agent militaire a Paris et auquel Dieu sait pourquoi Ie Gouvernement a fait cadeau d’un million de roubles pour arranger ses propri который держал себя самым нахальным и неделикатным образом, когда не было выстрелов, и тотчас удалялся от опасных мест, как только Гурко отсылал с ним молодого Баттенберга{41}. Гурко постоянно озабочивался, чтобы не убили родственников императора, а Виттенштейн прикидывался, что ему поручен Баттенберг и что, следовательно, он должен уводить его из-под выстрелов. Проехав сюда за сутки, Витгенштейн se pose en h invincible, raconte des blagues et me donne sur les nerfs; bien avant que Gourko m’ait racont 1’histoire de ses pr#233tendus hauts faits**.

Гурко подтверждает, что штаба у Николая Николаевича как бы не существует и все предоставлено на произвол судьбы. Апатия Непокойчицкого все убивает, а Левицкий путает самонадеянно. Даже Милютин, который сам превозносил Непокойчицкого и предлагал его государю, даже и главнокомандующий вчера сказал мне, что надо бы высечь весь штаб Действующей армии, начиная с Непокойчицкого. Поздновато сознание!

Гурко, вышедший со славою из ряда боев с турками и, следовательно, имеющий несомненный авторитет, выводит общее заключение, что кавалерия утомилась до крайности (спины лошадей слабы), что обозы наши решительно никуда не годятся, равно как и четырехколесные зарядные ящики, и что вообще мы не доросли до европейской войны, в которой нас несомненно расколотили бы, несмотря на превосходные индивидуальные качества нашего солдата.

Двухчасовой разговор мой с Гурко оставил во мне впечатление, что он сообразительный и далеко не глупый человек, нервен до крайности, но обладает железной волей, которая делает из него прирожденного начальника.

Несмотря на фанфаронство, бесстыдную самоуверенность и умение внушать государю и, в особенности, наследнику убеждение, Бог знает на чем основанное, в своем превосходстве над другими, влияние на окружающих и мнимых военных дарованиях, Воронцов на этот раз ошибся в расчете. Государь, кажется, уразумел, что для своего тщеславия он затеял ненужное дело под Раз-градом (хороша рекогносцировка впотьмах, дело окончилось в 10 час. вечера), расшевеливши напрасно турок и нанесши нам напрасную потерю в 169 чел. (из них 5 офицеров). Раненые эти, привезенные в здешний госпиталь, находятся под глазами государя, их самого расспрашивавшего о подробностях, и многие из них уже умерли. Кажется, поняли, что это — несчастные жертвы фанфарона, добивавшегося Георгиевского креста на шею из зависти к Скобелеву. Государь с тех пор выражал неоднократно свое неудовольствие на разградское дело. Чуя это, Воронцов продрал в Петербург, не заехав в Белу, прямо чрез паром, устроенный на левом фланге Владимира Александровича. Каков начальник гвардейского штаба и генерал-адъютант, уехал из армии почти скрытно, так что государь узнал о его отъезде уже на другой день от наследника, постаравшегося сгладить неблагоприятное для своего любимца впечатление. В прежнее время подобный отъезд немыслим, но такие господа, как Шувалов, Воронцов и пр., все себе позволяют. Говорят, впрочем, и наследник недоволен Воронцовым и что обаяние несколько пошатнулось. Не верится, чтобы надолго!

Беда та, что, по частным сведениям, нравственное положение Кавказской нашей армии не лучше: все ругают начальника штаба Духовского, интендантство и Меликова, который подчинился совершенно Гейсману, а тот делает постоянно глупости и самодурство.

Вообрази, подлец Казы-Магомет в голове черкесских двух или трех полков принимал участие в действиях против нашего Баязетского отряда (Тергукасова) и в осаде геройского гарнизона, заперевшегося в Баязетской цитадели. Однажды от отправил с письмом от себя в цитадель негодяя — конвойного офицера, бывшего часто у нас в Константинополе. Он дерзко предложил командиру нашему сдаться, уговаривая, под видом участия, пожалеть солдат, обреченных на голодную смерть при продолжении обороны. Командир кончил разговор тем, что обругал сильнейшим образом и Даудилова, и Казы-Магомета, заявив, что «русский гарнизон может умереть, но никогда не сдастся». Даудилов был очень сконфужен и уехал. Теперь они стоят на границе эриванской и ждут минуты, чтобы ворваться в наши пределы. Милютин не нашел другого средства поправить положение дел в Закавказье, как командировать туда Обручева! Он составит блестящую записку, и все будет тогда обстоять благополучно.

В Абхазии наши дела как будто исправляются. Турки очистили несколько пунктов, и абхазы пришли с покорностью. И то хорошо. Гренадерские две дивизии (отборное войско) направлены за Кавказ, где теперь войск будет много. Лишь бы была голова. В предводителях у нас вся суть дела.

Сейчас сидел у меня Татищев (le beau, le lion de Vienne)*. Он поступает в драгуны или казаки, по следам Церетелева, но немного опоздал. Спеси сбавил и увивается около меня чересчур. Он рассказывает, что несчастное дело в Плевне уронило нас в глазах европейцев до чрезвычайности. Стали говорить, что мы стоим на глиняных ножках и что военное наше значение ничтожно. Ты можешь себе представить, как все это меня бесит. Из Царьграда получено известие, что турки так возмечтались, что и речи нет уже о мире. Вот и фамильные отряды, и гонки за легкими лаврами.

30-го

Вчера опять съехались к завтраку к государю главнокомандующий с начальником штаба и Левицким, наследник, перешедший с своею Главною квартирою из Обертина на р. Ломе ближе к войскам корпуса Гана и к туркам. Владимиром Александровичем его подчиненные и даже начальник штаба Косич крайне недовольны. Он избалован, самоуверен, дурно воспитан, все рубит сплеча, поверхностно судя о предметах, и никого не хочет слушать. Лично не трус, но все говорят уже теперь, что с ним пропадешь в деле серьезном. К счастью и к моему великому удовольствию, о наследнике судят совершенно иначе. Все хвалят его хладнокровие, осмотрительность, распорядительность и внимательность к подчиненным. Это хорошие задатки. У него положительно много здравого ума. А это так редко встречается! Приближенные (Олсуфьев и др.) говорят, что он сознает опасность и глупость положения, в которое поставлен, но что не хочет показать вида, чтобы не сказали, что желает уехать. Притом цесаревна изъявляет чувства чистой спартанки и имеет в этом отношении на него влияние. Дай Бог, чтобы ей не пришлось раскаиваться.

После завтрака был совет, и штаб Действующей армии старался «успокоить» государя. Решили ожидать в оборонительном (!!) положении прибытия 2-й и 3-й пехотных дивизий, уже вступивших в Румынию (голова). Зотов, командир 4-го корпуса, мой старый товарищ по гвардейскому Генеральному штабу (мы были одновременно дивизионными квартирьерами, и он у меня был в артели вместе с Никитиным, Кармалиным и Леонтьевым) назначен командующим всеми войсками, сосредоточенными около Плевно.

Непокойчицкий сидел у меня вчера вечером около двух часов сряду и старался доказать, что «все преувеличено», что без частных (!) неудач нельзя, что присутствие императорской Главной квартиры много мешает и что, наконец, не беда, если в две кампании, то есть в следующем году кончим дело и т.п. Суворов прозвал его «croquemorts»*, и нельзя удачнее подобрать клички. Умный человек, но пресыщен, заснул, апатичен и смотрит на все полумертвыми глазами, как будто говорит: «Мне все равно, репутация моя сделана, у меня Георгиевский крест на шее, я всякие виды видывал, а теперь моя личная ответственность прикрыта главнокомандующим, который брат государя. Оставьте меня в покое». Я употребил все свое красноречие, чтобы разбудить этого застывшего человека, доказывая, что в сентябре дожди помешают операциям и расплодят болезни в войсках, что в конце сентября снег в Балканах, что для России гибельно в политическом, военном, нравственном и, в особенности, финансовом отношении продолжение войны до следующего года; что мы даем лишь время туркам собрать новые полчища, запастись боевыми запасами, построить на пути нашем укрепления, которые нанесут нам несметные потери людей и времени, что с турками надо иначе совсем действовать и т.п. Я ему сделал характеристику всех действующих ныне турок в серале. Убеждал не атаковать более Плевны, а окружить укреплениями, вооружить полевой артиллерией с ложементами для пехоты, стеснить и блокировать Осман-пашу, прервать кавалериею (там у нас 33 эскадрона) всякое сообщение с Софиею и каждую ночь посылать охотников к Плевне тревожить турок, не давать им спать и заставлять растрачивать патроны (ожидая нападения, они всякий раз поднимают страшную стрельбу){42}. Турки, выбитые из сил и не имея запасов (они все получают по дороге из Софии), сдадутся, мучимые артиллерийским огнем и ночными нападениями. Драгоценная жизнь русских солдат будет сохранена, а результат будет тот же, что под Мецом в 1870 г. Тут нам и румынская артиллерия пригодится, ибо у них орудия бьют дальше наших (у них, как и у турок, стальные, скрепленные кольцами, а у нас — медные).

Непокойчицкий старался уверить меня, что потеря 7 тыс. (из них половина убитыми и пропавшими без вести) не важна, что всего вместе с Никополем и первым делом под Плевною мы потеряли на правом фланге «только 11 тыс. чел.»; что состав войска не пострадал, ибо влили в опустелые ряды 5-й дивизии и других частей маршевые батальоны, подошедшие весьма кстати; что дух войск не пострадал, в чем убедился главнокомандующий, объезжая войска на позициях вокруг Плевно, и что, наконец, все меры приняты, прибавив к тому, что по отлично произведенной Скобелевым (молодой) рекогносцировке оказалось, что в Ловчу (занятую три недели тому назад нашими!!) прибыли уже 20 батальонов из Черногории и сильно укрепляются на окружающих город горах. Таким образом, избегнув переправою в Систов и движением на Тырнов турецкого quadrilat мы имели талант дождаться, чтобы новый quadrilat (Виддин, София, Плевно и Ловча) явился на нашем правом фланге! Помоги, Господи! Как гром грянул — стали строить предмостное укрепление у Пачки (против Шаратана), где великий князь Алексей Александрович прекрасно распоряжается устройством моста.

Я убеждал Непокойчицкого озаботиться теперь же освежением кавалерии, ибо во многих полках половина лошадей уже не ходит и они к боевой современной службе негодны. Также следовало бы принять энергические меры для облегчения продовольствия. Уже теперь все жалуются на интендантство и жидовскую компанию. Наследник заявил, что войска его не получают ни продовольствия, ни фуража. Что же будет дальше, в особенности, когда дороги окончательно испортятся и подвоз будет невозможен? Я обратил внимание Непокойчицкого на сие важное обстоятельство. Войска прибудет, а продовольствия убудет. Из долины р. Тунджи, отличавшейся изобилием хлеба и произведений, болгары бежали вместе со своими семействами вслед за Гурко в Балканы. Тырновский округ будет скоро истощен, и нам придется зимой болгар кормить, чтобы избегнуть голодного мора. Если бы мы шли за Балканы в июле, войска могли бы продовольствоваться средствами края, как удостоверил Гурко. Теперь Сулейман-паша опустошит всю долину Тунджи от Кассорже до Эски-Загры и Черпана. Жатва не снята, и зерно высыпается. Даже кавалерию пустою соломою не прокормить при прохождении. Как мы пройдем там без запасов? Штаб ни о чем не думает и не заботится.

Сюда явился Поляков и, не теряя из виду, конечно, своего собственного кармана, раскрыл, однако же, глаза великому князю Николаю Николаевичу и императорской Главной квартире. Он представил записку, где выставил отчаянное положение сообщений в тылу армии. Ему разрешено строить железную дорогу (военную) из Бендер в Галац, что окажет осенью огромную пользу сокращением пути слишком на 200 верст, избежанием круга румынской дороги и, главное, нашего пути из Унгени в Корнешти, находящегося в отчаянном, крайне неблагонадежном положении. О дороге из Бендер в Галац толковал я напрасно три года тому назад, и следовало строить ее при самом начале войны. Теперь она будет готова в октябре. И за то спасибо жиду. Видно, что у нас принимается лишь то, что предложено жидком, смазывающим карманы.

Поляков взялся устроить за 100 тыс. руб. первую переправу чрез Дунай; тоже вещь очень полезная, ибо мост зимой не выдержит. Поляков же берется устроить (за удивительно дешевую цену — не более 20 тыс. руб. за версту) железную дорогу от Дуная до Балкан и поперек расположения наших войск для обеспечения сообщений. Он же взялся и указать возможность нанять в Австрии и Германии подвижной состав для усиления — крайне необходимого — движения по румынским дорогам, не допускающим (по ничтожности своих средств) движения более 3-х или 4-х военных поездов в день, так что войска скорее доходят пешком до Дуная, нежели в вагонах! Ай да жид! Кончится тем, пожалуй, что все хозяйственное управление армии передадут жидам, чтобы не умереть с голоду и быть в состоянии драться с турками. О Русь, до чего ты дошла; не познаешь собственных сынов своих и пренебрегаешь силами, в тебе самой таящимися, отдаваясь в руки наемникам, людям продажным и иноверцам! Я содрогаюсь при мысли, куда мы зашли в нравственном разложении!

Семь дней прошло, что никакого признака лихорадки (озноба или жара) не возобновилось. Я на здоровом положении. Ем и пью (вино) более, нежели здоровый. Сплю хорошо. Скучаю бездействием. Со вчерашнего вечера льет дождь, и потому лишь я не явился еще к государю и не вступил на дежурство. Когда только прояснит и несколько подсохнет, так примусь снова за свою бесполезную службу. 8 дней сряду дежурил за всех нас Чертков. Меншиков и Витгенштейн были в лихорадке (несколько слабее и гораздо короче моей), а князь Голицын (Борис) до такой степени раскис и заболел (полагают, что у него камни в печени), что отправился отсюда в Карлсбад. Свита (генерал-адъютанты) растаяла.

Все, что я говорил о военном положении дел Непокойчицкому, я высказал Милютину накануне, когда он зашел ко мне, и повторил некоторые подробности полковнику Лобко, состоящему при военном министре, для внушения и повторения ему того же. Авось, где-либо прошибет, и встрепенутся.

Поручили князю Имеретинскому и Лобко составить соображения об укреплении позиции пред с. Бела. Наконец, и то — накануне ухода государя. Но оказалось, что ни военный министр, ни никто не берется указать основных элементов — на сколько войска и орудий проектировать укрепления, откуда ожидать неприятеля и с какою целью укреплять, то есть, как мостовые лишь укрепления или как позицию, на которую могут отступить войска 13-го корпуса (Гана). Имеретинский и Лобко поездили, саперный офицер снял кроки, потолковали, и все снова замерло. Как могут идти хорошо дела при бездеятельности Главного штаба, отходчивости бюрократического Военного министерства, впечатлительности императорской Главной квартиры и т.п.? Тут нет единой железной воли, нет животворящей мысли, всем руководящей. А без этих двух условий войска — мертвая масса, которая будет славно умирать, но непроизводительно.

Получено известие, что пред Базарджиком (в Шумле) стоит с 15 тыс. войска египетский принц Гассан, а в Варне высадился с 20 тыс. из Батума Дервиш. Очевидно замышляется нападение на Циммермана. Дай Бог, чтобы его не поколотили. Он прислал сюда Раевского с жалобою, что ему ничего не приказывают, ничего не сообщают и что у него нет регулярной кавалерии. Он имеет 5 донских полков и утверждает, что они ни против пехоты, ни против конницы турецкой не устоят — трусят. Все зависит от командира, а Циммерман к кавалерии не привык, его же морочит Шамшев, командующий казаками и усвоивший лишь гвардейские сноровки в продолжение своей службы.

Бедный Васильчиков (венский), говорят, умирает. Его видел Иванов (Адриан) в Вене за две недели, что с ним сделался припадок, и он восторженно рассказывал о моем успехе в Вене, о том, что тебя принимали как «королеву», и божился, что Андраши (к семейству которого, как ты знаешь, Васильчиков был близок) сказал ему чрез два дня после моего отъезда за завтраком у себя: «Je suis revenu enti de mes pr contre le g Ignatieff; c’est le seul homme qui je connaisse que la Russie peut hardiment opposer a Bismark, il peut un tr grand ministre»*.

То же подтвердил мне теперь в своих рассказах Татищев.

Канцлер наш ужасно рассердился на сербов. Вот по какому случаю. Бывший здесь дядя Милана Катарджи, приехав в Белград с благословением государя начинать войну, в припадке откровенности сказал управляющему нашим генеральным консульством в Белграде Ладыженскому: если вы столько потеряли даром народу в Плевно и имели две неудачи, вся ответственность падает на одного вашего канцлера. Он всячески старался помешать диверсии со стороны Румынии и Сербии. Мы бы задержали хотя часть войск турецких в Виддине и Софии. Теперь же, благодаря князю Горчакову, qui a toujours t de nous paralyser et de nous d pour complaire l’Austro-Hongrie ces fortresses du Danube (Widdin, Rahowo, Pelaur) et notre fronti sont d et vous avez sur les bras toutes les forces turques r Remerciez en votre chancelier. Ignatieff voulait faire tout autrement*. Ладыженский возьми да и сообщи канцлеру по телеграфу упреки Катарджи и князя Милана. Tableau!** Насилу нашелся человек, сказавший правду. Надеюсь, что в сознании многих она созреет при нынешних обстоятельствах. Sans cela il faudrait d de la v

Непокойчицкий мне говорил, что главнокомандующий Николай Николаевич желает зайти ко мне, чтобы повидаться со мною. Погода ли или постоянные занятия, но Николай Николаевич не зашел ко мне и уехал на свой бивак во 2-м часу. Я не счел нужным выйти из своего домика, потому что не удержался бы ради даже любви моей к нему высказать горькие истины, которые, вероятно, великий князь и не желал бы слышать (при других, потому что здесь, в двух шагах от государя, трудно было бы уединиться) от старого товарища, как он меня сам называет, и которому никто не отказывает в авторитете. Бог с ним! Да направит его всевышний на верный путь, а не на гибель русской армии! Ты знаешь, что когда вся ответственность лежит на мне, но когда я в то же время имею силу и возможность действовать (даже со связанными руками, как постоянно было ради петербургского Министерства иностранных дел), то я нисколько не унываю и не теряю бодрости духа. Но теперь совершенно иное чувство — бессилия, беспомощности, бессловесности. Никогда еще тоска меня так не томила, никогда я так внутренне не страдал pour la chose publique*. Стыд и позор. Бежал бы без оглядки, чтобы не быть свидетелем нравственного бессилия и разложения, но моей натуре претит удалиться от опасности и притом оставить государя, хотя ему самому не хочется извлечь из меня той пользы, которую, я чувствую, что мог бы оказать. Как ни слаб я теперь, но энергии и духа у меня еще хватит на всех, как только представится действительная возможность действовать.

31-го

Вчера вечером прибыл сюда наш сосед из Поповцев Пульев и доставил мне посылку с книгами. Он хочет побывать на родине и определиться в администрацию Черкасского. Принял я, как родного, когда он мне сказал, что имел счастье видеть вас всех, моих милых, 10 дней тому назад! И от книг как-то пахнуло родным, когда раскрыл посылку. Пульев божится, что детки здоровы и резвы, что ты, милейшая моя жинка, смотришь здоровою, что матушка вовсе не кашляет и ходуном ходит, а что Екатерина Матвеевна чуть не танцует! Он хвалит урожай, постройки, сад, и в особенности стол, то есть кушанье (видно, вы его хорошо накормили) и обхождение с крестьянами, которые славят во всем околотке леченье ваше. Одним словом, милым человеком показался мне этот Пульев, хотя прежде очень не нравился. Спасибо за заботу обо мне, выразившуюся в посылке книг, хотя некоторые, как, например, печатный памфлет Хамеля Джиакомети, придется сжечь. Как могло тебе войти в голову наградить меня такой дрянью? Зато за 2-3 книжки спасибо. Прочту скуки ради и в надежде, что с листков повеет на меня круподерницким воздухом.

Фельдъегерь сегодня утром доставил письмо твое, моя бесценная жинка, от 25-го. Спасибо тебе за душевные строки. Спасибо Павлику. Чуть было не забыл дня рождения Алексея, но празднование мое не могло, увы, ни чем другим выразиться, как молитвою, чтобы любимец твой, походящий на тебя обликом, похож бы был сердцем, душою и головою. Дай Бог ему здоровья. Расцелуй его за меня и благослови. Пелагее Алексеевне скажи, что прощу прощенья, что забыл было праздник ее питомца.

Желательно обставить если не благолепно, то прилично службу церковную в Круподерницах. Попроси батюшку написать киевскому митрополиту о дьячке. Преосвященный был в Твери и всю семью нашу любит.

Сокрушаюсь о неисправности твоей относительно Павлова и его адъютанта (фамилию забыл — немец), обещались найти конюха. Напиши Алексею Спиридоновичу, может быть, в Белоцерковске найдется хороший кузнец. Жаль Дервиша, запускать не следует.

Какой умолот? Не худо бы присмотреть, чтобы знали, что мы не смотрим равнодушно, как нас обкрадывают. Иначе день ото дня хуже пойдет. Марко человек усердный и хороший. Ты приласкай его и пообещай, что я награжу, только если по приезде меня порадует добрыми вестями о хозяйстве. Спроси у Мельникова справку для доставки ко мне, на что употреблены все деньги, полученные им в течение лета за прошлогодний урожай в Плискове и Круподерницах.

Твое желание сбылось — мобилизировали гвардию и две армейских пехотных дивизии и ведут их в Турцию, в то время как гренадеры подкрепят кавказцев. Очень опасаюсь, что все эти резервы опоздают к нынешней кампании. Уговариваю идти на Константинополь хотя в октябре, после дождей.

О мире речи нет, разве что турки сами предложат. Тогда мы рассмотрим условия и сообразно с тем, годны ли они или нет, поступим.

Пока вот положение: на крайнем левом фланге Циммерман еще цел, и на него готовится турецкое наступление. Полагаю, что он удержится на высоте Черновод. Он написал мне бумагу, в которой восхваляет услуги Белоцерковца и Юзефовича, устроивших управление занятого края и помогавших войскам. Против Рущука между Дунаем и Ломом, начиная от Тергоса, стоит 12-й корпус Владимира Александровича. За его левым флангом устраивается у Мечки мост, прикрытый укрепленною позициею. Наследник с 13-м корпусом (три бригады, 4-я в Беле) и 2-мя кавалерийскими [бригадами], замученными диверсиями, стоит против Разграда и Эски-Джумы на позициях у Поп-Кёй, которую укрепляют. Дивизия князя Святополк-Мирского (9-я) с бывшим отрядом Гурко занимает проходы балканские для обороны их против турок. Дивизия Эрнрота (11-го корпуса) выдвинута с бригадою кавалерии из Тырнова по дороге в Осман-Базар на хорошей позиции, которую укрепили.

Около Плевны собираются до 40 тыс. (завтра будут кончены подготовительные меры) под начальством Зотова. Позиции некоторые по направлению к Булгарени и Систову укрепляются.

Дивизия Драгомирова отделила авангард по направлению к Ловче (занятой Хафиз-пашою, состоявшем при Николая Николаевиче, когда его высочество был в Константинополе) под начальством Скобелева (полк пехоты, батарея и два Кавказских казачьих полка). Одна бригада в Сельви, а 4-й полк в Тырново. Резервы — Киевская стрелковая бригада и две пехотных дивизии, идущие по Румынии, соберутся в Горном Студене, где будут также Главная квартира Действующей армии и императорская Главная квартира. Из этой центральной позиции будут направлять подкрепления в разные стороны по мере надобности.

В таком оборонительном положении, которое я, зная турок, считаю гибельным для дальнейших предприятий наших, хотят выждать прибытия первых подкреплений и развязки под Плевною. Если турки поведут нападение, Бог милостив, отобьемся. Но помешать им воспользоваться даруемым им ныне временем для укрепления всех подступов к Константинополю, к Адрианополю и пр., развития фанатизма и вооружения масс, усиления войск и избиения болгар по ту сторону Балкан мы не в состоянии. Великий князь надеется, несмотря на запоздалое время и ожидаемое в сентябре ненастье, еще в конце августа перейти в наступление и идти на Константинополь. Дай-то Бог! Лучше поздно, чем никогда. А что мы будем делать в Студене, в степи, до того времени? That is the question!* Напиши Корта. Интересно знать, что думают на Босфоре.

Кажется, ты не можешь посетовать на меня, мой друг бесценный Катя, что я на этот раз мало тебе намаракал. Лишь бы терпения хватило прочесть и разобрать. Напрасно добрейшая матушка поскупилась побаловать меня своими ласками. Я и письменные люблю. Обнимаю и благословляю деток милых. Поручаю им тысячу раз (никак не меньше) обнять за меня мама и бабушку. Посмотрю, как исполнят поручение! Целую твои ручки, ненаглядная подруга моя. Будьте здоровы и не забывайте многолюбящего вас неизменного друга твоего и муженька Николая. Целый день с мухами воюю и от них отмахиваюсь: ни есть, ни спать, ни писать, ни читать не дают!

1 августа

Фельдъегерь не отправился вчера вечером, как было «предположено, а едет лишь сегодня в ночь, а потому au risque de para un Don Basilio et de t’ennuyer**, приписываю несколько строк.

Вчера я пошел к государю явиться и отпроситься еще на несколько дней от дежурства из осторожности, чтобы не простудиться при нынешней сырой погоде. Был я с визитами у Суворова, Адлерберга, Мезенцова, военных, Гамбургера и пр., поблагодарил за выказанное мне участие. Посетил я также и Боткина, приболевшего в последние дни лихорадкою, соединенною с поносом. Все это тебе доказывает, что я стал уже на здоровую ногу. Надеялся я сегодня быть у обедни, но службы в церкви не было, потому что и бедного Ксенофонта Яковлевича Никольского не пощадила лихорадка. Ему сегодня гораздо лучше.

Под шумок я перешел на гомеопатию, принимаю ferrum и раз принял nux, потому что хина и отсутствие движения привели в [не]который беспорядок мой желудок.

Завтра сделаем переход в 30 верст, чтобы перейти на новую стоянку — Горный Студень. Боткин требует, чтобы я не пускался верхом ввиду того, что выход ранний, когда еще сыро и свежо (в 4 часа утра), а сделал бы переход в коляске. Начну в коляске, но постараюсь пересесть на Адада, смотря по обстоятельствам и погоде. Глаза мои, слава Богу, не пострадали от лихорадки и лечения хиною.

Турки не двигаются и дают время нам подвести резервы и устроиться. Кажется, Николай Николаевич собирается снова атаковать Плевно с северной стороны. Румыны к нам присоединяются{43}.

Сорокин здесь. Тебе кланяется, а равно Анне Матвеевне. Говорит, что старик канцлер жалуется на свое здоровье, не собирается уезжать из Бухареста и всем твердит, что я просто военный и перестал уже быть дипломатом.

Обнимаю тебя, деток и целую ручки у матушки. Многолюбящий муженек Николай

No 24

3 августа. Бивак у Горного Студеня

Вчера перешли мы из Белы в Горный Студень. Стоянка хуже, деревня полуразрушенная, и в ней должны помещаться три штаба: Квартиры императорская, Действующей армии и корпусная. Воды мало, и гораздо хуже, нежели в Беле. Но воздух здоровее и для заболевших лихорадкой выгоднейший для предупреждения возвращения. Переход был трудный — 35 верст по размокшей, грязной дороге с горы на гору. В первый раз обоз мой был неисправен. По глупости Ивана и упрямству кучера-хохла они нагрузили в фургон мой 4 куля овса и сбились с дороги, так что попали в пахотное поле и чуть было не зарезали мне отличную четверку мою, составляющую предмет зависти всей императорской Квартиры. Если бы не случился сзади Полуботко (наш константинопольский, состоящий теперь при Гамбургере), фургон мой и лошади пропали бы. Видя, что лошади выбились из сил, стали, изорвав хомуты, Полуботко занял у болгарина пару волов, припряг к моему фургону и вывез его на большую дорогу. Вы можете себе представить положение мое: прибыв в 12 час. на место бивака, я должен был просидеть в коляске до 8-го часа вечера. Обозы стали приходить с 2-х часов, все умылись, оделись, поели, а я жду да жду. Впрочем, Дмитрий суетился и сердился гораздо более меня. Я сидел себе спокойно, читая Каразина (присланного тобою), и беседовал с Нелидовым, Базили, Аргиропуло и Т…вым*, пришедшими меня навестить. Базили проделал всю последнюю часть экспедиции Гурко, был под сильнейшим огнем (сам Гурко подтвердил) и 8 дней не раздевался, будучи все на коне. Спасибо добрым константинопольцам, они сохранили все те же чувства, подогретые сравнением того, что происходит у Черкасского и даже в Главной квартире. Аргиропуло и Базили, видя, что я устал и голоден (все отправились на обед в 7 час. в императорскую квартиру в палатке, а я еще должен остерегаться вечеров, чтобы не дать повода лихорадке вернуться, и потому предпочел сидеть в коляске, не евши ничего с 5 час. утра), тотчас распорядились приготовить в своей кухне (у них артель) отличный перловый куриный суп. Базили сам конвоировал посуду, в которой мне его принесли, и я поел с большим аппетитом, сидя в коляске.

Государь здесь помещается со своей ближайшей свитой на кургане в отдельном доме турецкого помещика. Домик этот пообчистили и исправили, так что государю и ближайшим довольно сносно. Остальная свита помещается по дворам, в палатках и кое-где в болгарских домиках. Мне дали ближайший к государю двор вместе с Меншиковым. В главном домике, состоящем из двух комнат с выступом, я не мог поместиться, ибо [он] пропитан был чесноком и сильно обитаем (семья болгарская только что выведена). Сверх того и я, и Дмитрий избили бы себе головы, так как выпрямиться низость потолка не допускала. Я предпочел поместиться на ночь в сарае без окон и под одною крышею с вонючею мокрою конюшнею. Темно, скверно, но все лучше и суше, нежели в палатке ночью и под утро. Дверь остается отворенною на ночь (и, разумеется, днем, иначе зги не видать), но завешивается пледом герметически вроде турецкого …**.

Меншиков поместился в кухне болгарской, а кухню перенесли в главный дом, где мы пользуемся лишь выступом. Днем сидим в палатках. Моя разбита дверь об дверь с сараем, в котором ночую, что довольно удобно. Теперь сижу в палатке и пишу тебе среди неописуемого шума: прислуга, кучера, лошади под боком на тесном дворе. Тут же многочисленная болгарская семья, дети ревут и плачут, пугаясь чужого им народа. В сарае в глубине нашего двора, то есть саженях в трех от моей палатки помещаются все фельдъегеря. Они спят вповалку под навесом. Все это хозяйничает, говорит, ругается и спорит. Сейчас за моим сараем у живой изгороди, окаймляющей двор, привязаны придворные и ямщицкие лошади. Руготня, брань прислуги придворной и ямщиков неумолкаемы. Лошади фыркают, валяются, ржут и распространяют атмосферу благовония. Вот тебе верная картина нашего бивака, на котором предполагают остаться, пока предпринято будет снова наступление.

В минуту нашего выхода из Белы подали мне милейшие письма ваши от 24 июля (No 24): твое, моя бесценная жинка, и ваше, добрейшая матушка. Напрасно полагаете вы, что глаза мои утомляются чтением ваших милейших строк. Сердце радуется, душа подкрепляется и освежается, голова ободряется, когда получаю дорогие письма ваши и родителей. Спасибо тебе, ненаглядная подружка моя, за твою заботливую исправность. Чтобы не сглазить, всякий приезжающий курьер мне приносит твою грамотку.

Статейка, присланная тобою, зла, потому что в действительности меня не слушают (головой ручаюсь, что дело пошло бы иначе и что мир был бы уже заключен, если бы советовались своевременно и слушались опытности моей), а пускают в ход противное тотчас после глупейшего дела плевненского.

Вчера видел я всю свиту главнокомандующего и ругался с ними за оборот дела, обвиняя офицеров Генерального штаба, ничего не предусматривающих, играющих с турками в жмурки и водящих войска в бой без рекогносцировок местности! Обвинения всей армии направлены на Левицкого. Оказывается, что хороший офицер Генерального штаба Паренсов предуведомил, что массы турок собираются в Плевно и что 8 батальонов идут на Ловчу, где у нас одни казаки были. Паренсов получил выговор от Левицкого, обвинившего его в неосновательности сведений и в бесполезном беспокойстве, причиненном главнокомандующему. Замечательно, что письмо Левицкого отправлено как раз в тот день, когда турки напали на Ловчу, выгнали казаков и избили несчастных болгар, защищавшихся в школе и церкви (говорят, брат Караконовского убит, а сестра увлечена в гарем!). Вместо того, чтобы послушаться Паренсова, бывшего на месте, и послать в Ловчу пехоту, приняв соответствующие меры касательно Плевно, поляк Левицкий «осадил» усердного и дельного офицера. Слава Богу, молодого Скобелева, кажется, оценил, наконец, главнокомандующий. Авось, его будут слушаться, а я с ним удивительно схожусь в воззрениях на образ действий против турок.

Князю Имеретинскому дали было 2-ю гвардейскую пехотную дивизию. Государь и Милютин его поздравили. Теперь дают Павлику Шувалову!! А Имеретинский остался не при чем.

Дух войск нисколько не поколеблен событиями последнего времени.

При Горном Студене сосредоточено немало войск, и Главная квартира в безопасности. Румыны вступают в действие и переправляют до 30 тыс. войска за Дунай. Сербы также собираются начать скоро. Австрийцы мобилизировали два корпуса, приготовляются занимать Боснию и Герцеговину. Бертолсгейм вернулся и привез очень удовлетворительное письмо императора Франца Иосифа государю, а мне привет и поклон от императора и Андраши, который пустился в разные нежности.

Не нахожу слов благодарить добрейшую матушку за ее нежное письмо, дорогое мне по тем подробностям, которые она, наконец, сообщила мне о здоровье твоем, моя милейшая Катя. Но два моих вопроса остались без ответа: написали ли Герману (парижскому гомеопату) и как исправили карету (втулку медную), которая может понадобиться для матушки и Екатерины Матвеевны. Целую милейших деток и благословляю. Обнимаю тебя мысленно. Целую ручки у добрейшей матушки. Мой сердечный привет Екатерине Матвеевне и поклон сожительницам и Соколову.

4 августа

Любимое мое препровождение времени — это мысленно быть с вами и беседовать хотя письменно без участия посторонних. Хотя и закончил я свое вчерашнее письмо, но, получив твое от 28 июля No 26, дорогая моя подруга, милейшая жинка моя, не могу не добавить еще листок. Не только добрейшая матушка, но и ты, моя Катя, ошеломили меня буквально своими ласками и любезнейшими заявлениями. Спасибо вам сердечное за теплые слова, облегчающие кручинушку, надо мною тяготеющую вследствие неблагоприятного оборота дела, в котором принимаю также живое, хотя и бессильное участие. Не поверишь, как приятно на душе, когда видишь и осязаешь, что ты меня понимаешь и слилась нравственно и умственно! Дай-то Бог, чтобы это длилось навеки и чтобы trio наш был неразрывен, как теперь.

Скобелева (молодого) послали помощником к Зотову под Плевно. 4-й кавалерийской дивизии (наконец) поручено выйти на Софийскую дорогу для прервания сношений Осман-паши с подкреплениями, к нему идущими. Боюсь, что время опять упустили.

К моему ужасу ничего не делается (рационально) для обеспечения продовольствия армии. Войска уже теперь (корпуса у наследника) часто остаются без хлеба и сухарей, а кавалерия промышляет тем (полковые командиры получают деньгами), что скашивают хлеб (ячмень, пшеницу) на корню и кормят лошадей. Всякий берет, что попало, тогда как нужно чрезвычайно систематически действовать, чтобы не истощить края бесполезным образом.

Предложение Полякова сделать военную железную дорогу между Журжевом и Никополем (вдоль Дуная по румынскому берегу) принято. Работы начнутся, а затем поведут рельсовый путь по Болгарии до Балкан. Тыльная часть армии вовсе не устроена. Нет человека энергического и деятельного, который умел бы устроить и распорядиться этой существенной частью управления армии.

Сейчас был у меня Церетелев, обвешанный 4-мя Георгиевскими крестами. Он счастлив и здоров, представлен в офицеры.

Когда великий князь Николай Николаевич объезжал перевязочные пункты и госпитали, где сложены были раненые под Плевно, то солдаты, отзываясь весело и бодро на его приветствие, единодушно кричали, что «взяли бы несомненно Плевно и задали бы ходу турке, если бы начальство не выдало и умело распорядиться». Один бригадный генерал Горшков приобрел общее уважение. Он забрался в Плевно, провел там всю ночь на барабане и, окруженный солдатами разных полков, шесть раз отвечал отказом на приказание Шаховского отступить: «Пусть пришлет письменное приказание, ибо в диспозиции сказано было, что отступления не будет. Если мы продержимся ночь, то турки сдадутся». И прав был Горшков, и Скобелев был того же мнения. И всякий человек, знающий турок, с ними согласится. Одного казака донского взяли в плен в Плевно, и паша, говоривший хорошо по-русски (поляк или хафиз), стал его допрашивать. Тот отвечал, что «наши непременно вас заберут». — «А сколько нужно войска русского для этого?». Казак, не моргнув спросил: «А сколько вас тут собралось?» Паша ответил: «Ну, положим, 50 тыс.» — «Так 10 тыс. наших довольно». Паша взбесился и выгнал вон пленника, который в ту же ночь ухитрился бежать в наш лагерь и пришел невредим. Каков молодец! Хотя бы нашим дипломатам и петербуржцам поучиться у него народному достоинству!

Здесь я встретил Николая Николаевича со всею свитой его в[ысочества]. Христо, одетый теперь в фиолетовый кафтан, золотом шитый (еще более прежнего на шута похож), соскочил на всем ходу с лошади и при всех у меня руку поцеловал, прежде чем я успел одуматься. Вот тебе «игнатьевский», а чем же он и я виноваты, что опечатка сделана «Игнатьев». Моего имени никто у меня не отнимет и в грязь, с божьей помощью не втопчет.

Влагаю, душа моя, с понятной принадлежностью ничтожный стебелек полевого цветка, сорванного мною с мыслью о тебе и о любви твоей к полевым цветкам в Горном Студене между моим сараем и домиком царским! Ну и поэзию слишком расшевелит, как говорит матушка: как ни гоню я действительностью жизни, но она, непрошенная, бьет ключом и вотрется нежданно-негаданно там, где ее вовсе не нужно.

Спасибо тебе, друг мой, за хлопоты хозяйственные. Чернявка сдана изрядно. Ты говорила в одном из последних писем, что дохода чистого с наших киевских имений нет. Сама посуди: за Чернявку заплачено всего 75 тыс. руб. Она сдана на аренду прежде за 9 тыс. чистых — теперь за 10450 руб. Считая часть, причитающуюся содержанию главного управляющего (Мельникова), лесничих в Чернявском лесу и повинности государству и пр. — очистится прямо для помещения в карман, если хозяйственных прихотей нет, не менее 9 тыс. руб. (даже если разложить расход, кидая кругом на три года аренды). Отложив еще на мельницы и разные непредвиденные расходы в год по 1 тыс. руб., все же очистится 8 тыс. то есть более 10% с капитала. Чего же больше? Тот только цену деньгам не знает, кто их не зарабатывает и даром получает. Но деньги тогда и легко из рук исчезают!

Винокуренный завод в Немиринцах хорошо (хотя и не очень — он больше ст отдать за 1 тыс. руб., но с крепкими оговорками (надо справиться с существующими постановлениями, часто изменяемыми Департаментом неокладных сборов), что в случае взыскания и недобросовестности арендатора владетельница останется в стороне (если арендатор несостоятелен, то казенное взыскание акцизное — обращается на владельца, что составляет существенную опасность). Имей это в виду. Мельников честен, относительно честнее многих других. Награду рановато выдавать, пусть еще приобретет (да дешевле Немиринц) Ширмовку. Ему и то льгота, что ты позволила взять семейство жены к себе на двор. Тут немало расхода прибавится. У меня с ним договор (частный, но письменный). Сколько помнится (ты можешь у него спросить подлинник под предлогом незнания, наведя случайно разговор), ему платится minimum 1500 плюс содержание натурою, но когда доход превзойдет 25 тыс. руб. (со всех имений), то он получает с излишка чистого дохода известный процент. Следовательно, он сам себе может доставить награду и повышение оклада — двери отворены: пусть даст больший доход, то есть хозяйничает лучше. Если бы он не поторопился в нынешнем году сдать Плисково Мочальникову, то, вероятно, и получил бы годовую прибавку. Нынешний же год вписал убытков по случаю несвоевременного перевода хозяйства из Плискова. Пенять может лишь на себя и на огромность расходов по обзаведению в Плискове, брошенном, прежде чем извлекли прямую пользу. До моего возвращения ни о каких прибавках речи быть не может.

Карта Теплова так всех заинтересовала, что его отправляют с легкой моей руки в Вену для напечатания на казенный счет. Речь идет о награде — или Владимирский крестик, или камер-юнкера. Вот как — лягушка лопнет.

Ульянов отличился в экспедиции с гвардейскими казаками. Получил Владимирский крестик с бантом и мечами (за военную доблесть).

Вышел я вчера вечером из палатки, когда ударили вечернюю зорю, чтобы перейти в свой сарай на ночлег. Ночь была светлая, лунная, звездная, тихая. Вдруг на биваке гвардейского отряда (возле царского домика) раздались звуки Преображенской музыки, игравшей «Коль славен наш Господь в Сионе». Я снял шапку, перекрестился и мысленно перенесся на крыльцо круподерницкого дома во время тихого украинского вечера! Слышались мне родные детские голоса, звучал голос Леонида, и как будто подпевал мой собственный голос. Ты мне виделась, моя дорогая, и рядом добрейшая матушка, расстроган-ная, восторженная, со слезами умиления на глазах. Было хорошо на душе.

Кавалерийская труба, солдатское пение молитв на разных пунктах лагеря, расположенного на противоположной покатости оврага, и руготня трех ямщиков напомнили мне действительность, я махнул с досадою рукою и вошел в свой темный плетневый сарай, освещенный огарком в фонаре, поставленном на прилавке болгарском!

4-го вечером

Очень огорчила ты меня, милейшая жинка, беспокойством о моем здоровье, выразившемся телеграммою к Адлербергу. Ты была у меня молодец, и этакая тревога совершенно на тебя не похожа. Надеюсь, что ответы Адлерберга, Боткина и мой тебя совсем успокоят. Я не «патентованный» и не давал обещания, что местные лихорадки под влиянием нравственных испытаний, выпавших мне на долю, меня не затронут. Вот добрейшая матушка дала мне слово, что будет здорова до моего возвращения, и то плохо сдерживает. Следовательно, виновата (?). Ты также, как доходят до меня слухи, не совсем себя хорошо ведешь и не так окрепла, как письма матушки заставляли меня надеяться. Твое совершенное здоровье более необходимо для моего существования, нежели мое собственное, и потому ради Бога не давай своим нервам ослабнуть и расходиться, не тревожься и не смушайся. Все мы под Богом. Надо молиться и твердо верить. Без воли Всевышнего ничего не совершится, а он устроит все к лучшему, смилуется над нами и соединит нас, если мы заслужили — покорностью, верою и любовью в дни испытания. Что толку будет, если ты себе здоровье расстроишь беспокойством напрасным (и бессильным) до того, что когда приведет Бог нам съехаться, будет мне горе. Да, горе, потому что утраченное здоровье воротить трудно, а нервы расстроенные — само бедовое зло, портящее существование. Говорю все это тебе лишь в уверенности, что когда ты захочешь — ради любви ко мне и к детям нашим — ты с собою совладаешь и не дашь разгуляться беспокойству, воображению и нервам. Береги себя, [этим] ты меня сбережешь.

В Горнем Студене воздух лучше, чище. Мы связаны не только общностью мысли и ощущений душевных, но и непрерывною телеграфною линиею: здесь разрешен прием частных телеграмм. Следовательно, вы всегда можете получить от меня прямые известия. А ты знаешь, что я лгать не люблю, а скрывать от тебя что-либо о себе не умею. Если будешь беспокоиться, поневоле выучишь. Я сам тебе дал письменный отчет о приключившейся со мною лихорадке. Это должно было тебя окончательно успокоить, тем более, что я не пропустил ни одного отъезжающего курьера, сократив только поневоле мое первое после болезни письмо. Будь благоразумна, молодцом, душа моя Катя, и Бог будет милостив, нас не оставит. Испытания Промысел соразмеряет с силами каждого из нас. Воле Всевышнего покоряюсь и вас, моих милых, ему единому с детскою доверенностью поручаю. Благодарю еще раз добрейшую матушку за ее d d ‘amour*, глубоко меня тронувшую. Спасибо Мике за милое письмо. Леонид написал получше на этот раз. Уверен, что он захочет меня утешить прилежанием и доставит удовольствие — по возвращении видимыми успехами.

Сейчас явился ко мне Караконовский из Тырнова. Несчастный! Заняв Ловчу, турки убили его брата, обесчестили сестру, отца посадили в тюрьму и весь дом родительский разорили! И он ругает Черкасского. И Бурмов потерял терпение и бежал от устроителя Болгарии. Вообрази, Черкасский назначил генерала Анучина адрианопольским, а полковника Бобрикова филиппопольским губернатором, выдавая им уже теперь по 7 тыс. руб. содержания. Себя он готовит в Константинополь генерал-губернатором!!

Вчера турки попытались выйти из Плевно. Их отбросили. Развязка близится. Против Рущука была пальба успешная, заставившая замолкнуть новые турецкие батареи.

Обнимаю тебя тысячекратно, благословляю и целую деток. Многолюбящий и не падающий духом муженек твой Николай

No 25

Начато 5 августа, отправлено 8 августа. Бивак у Горного Студеня

Вчера только что отправил к тебе, бесценный друг Катя, слишком длинное письмо, а сегодня уже снова тянет побеседовать с тобою хотя заочно. С тех пор, как мы опять сошлись с Главной квартирой армии и что нас разделяет лишь овраг, посетителей у меня вдвое стало [больше] прежнего. Нелидов и прочие сослуживцы мои константинопольские посещают ежедневно. Базили вчера уехал в Бухарест, я ему дал поручение привезти мне сахару и чаю. Первый здесь скверный (у маркитантов), второго осталось лишь 3 фунта, и пьют много. Ночи стали холодные. Я принужден притворять дверь моего сарая и спать во фланелевой куртке (красной), покрываясь из предосторожности халатом и пледом. Что будет дальше? Теперь уже можно предвидеть, что решительное наступление наше на Адрианополь и Константинополь не начнется ранее конца сентября и что мы дойдем до Царьграда в конце октября или даже в ноябре. А без этого наступления почетного мира не может быть. Помнишь, как я говорил еще в Плоешти, что приезд государя обязывает нас к большему и вовлекает гораздо далее, чем предполагали. К сожалению, все, мною предвиденное, сбывается. Когда падают духом, я крепну и прибодряюсь, а когда восторгаются, увлекаются и хвастают, я тотчас указываю опасность, и хочется мне всех предостеречь. Жизнь сложила во мне эту устойчивость, без которой ни последовательности быть не может, ни существенно полезного и великого предпринимать нельзя. Странно, что этой-то устойчивости у большинства наших деятелей и военачальников недостает.

Вчера был у «крестного», а сегодня долго сидел у главнокомандующего в палатке с глазу на глаз. Ты легко можешь себе представить, что я пропел! Всего более напирал я на необходимость энергических мер для избежания повторения наделанных промахов и решительного наступления к Царьграду в нынешнем же году, пользуясь остатками благоприятной погоды в октябре. Я старался выставить, какое бедствие — политическое, военное, нравственное, финансовое было бы продлить войну на следующий год и до какой степени необходимо озаботиться ныне обеспечением продовольствия многочисленной армии. «Вы войска требуете, сказал я великому князю, — а чем вы их будете кормить, когда и теперь уже нуждаются наши славные солдатики и лошади?» Чем больше войска будет, тем затруднения увеличатся, чем позже осень, тем доставка труднее. Следовательно, терять время нельзя. Надо сейчас учредить склады. Можно было положить основание им, не издержав казенной копейки (как мы и говорили о том в Плоешти), сбирая с болгар и турок (в Болгарии) десятину произведений (вместо турецкой казны) натурою. Оно легче болгарам, и войскам пригоднее. А теперь, как назло, стали сбирать деньгами, которые легче улетучатся в карманах чиновников, нежели ячмень, пшеница и пр., в которых войска нуждаются. Я убеждал не отвергать заключения оборонительного союза с Румынией вместо гарантии Парижского трактата{43}, о чем приедет хлопотать снова Братьяно, не унижать и не раздражать румын пустяками (но которые слабые — чувствительнее сильных), а, напротив, употребить их при атаке Плевно, согласно предложению Карла. Оказывается, что румынская артиллерия (стальная, скрепленная кольцами) сильнее нашей и равносильна турецкой.

Сабуров (хотя поздно) зашевелился и предлагает прислать проект союзного договора с Грецией{44}, предлагаемый Георгом и министерством]. В такую минуту по внушению канцлера отвечают Сабурову ни да, ни нет, ограничиваясь замечанием, что nous ne ne nous opposerons pas 1’annexion de 1’Epir et de la Thessalie si les Grecs s’en emparent*. Еще бы! Такой ответ можно лишь дать на-смех, когда речь идет о том, чтобы поставить все существование Греции на карту или же бросить ее в руки Англии, оттолкнув окончательно от России и славян. Я убеждал, чтобы Сабурову разрешили, по крайней мере, представить его проект договора для рассмотрения здесь. Cela n’engage encore en rien Ie Gouvemement imperial, mais cela ne d pas les gens qui voudraient marcher**.

Я представил прекрасную реляцию второго плевненского дела корреспондента «Daily News», напечатанную в Лондоне 5 дней после сражения, тогда как наши штабные до сих пор еще не представили настоящей подробной реляции государю. Корреспондент, отдавая полную справедливость доблести, самоотвержению и энергии русского солдата, клеймит ошибки начальствующих и штаб. Главнокомандующего я заставил сознаться, что Плевно и Ловчу прозевали, но он всю вину сбрасывает на Криденера, говоря, что он везде сам быть не может. В чем не сознается Николай Николаевич, это что штаб его потерял из виду Виддинскую турецкую армию и отнесся легкомысленно к сведениям о движении и числительности турок, которые до него доходили. Общий голос армии требует смены Левицкого, прозвав его «негодным Казимиркою».

Я обратил внимание главнокомандующего на необходимость и возможность иметь лазутчиков и посоветовал принять тотчас же две меры: обязать нашего военного агента в Вене полковника Фельдмана, человека умного, знающего и способного приискать между австрийскими славянами агентов, которых послать в Константинополь и Адрианополь, а также отправлять ежедневно в главную турецкую армию* чрез Новикова шифрованные телеграммы, в которых резюмировались бы нужнейшие военные сведения о турках, получаемые беспрестанно в Вене из Константинополя по телеграфу и по почте. Чрез венгерцев при известной ловкости можно также много узнать. Наконец, я предложил послать Церетелева (произведенного вчера в хорунжие, то есть офицеры) в Сербию в гражданском платье приискать лазутчиков из числа сербов, болгар-выходцев и арнаутов. Я его снабдил указаниями на нити, прерванные с моим отъездом, и он взялся за дело. Прошу, чтобы это осталось между нами, ибо поручение рискованное. В успехе я убежден. Жаль, что поздновато, но лучше поздно, чем никогда. Распоряжения тотчас сделаны в смысле моих предложений. Вообще je crois que j’ai contribu relever le moral et imprimer un peu d’ ceux qui s’endormaient fatigu de la guerre qu’on ne sait pas conduire bonne fin**.

Николай Николаевич жалуется и все сваливает на недостаток числительности войска. Действительно, весьма глупо, что ему дают войска из России по частям, тогда как та же масса несколькими неделями раньше могла бы одним ударом решить дело. Но если хорошенько вникнуть в употребление войска на театре войны, то окажется, что Главный штаб армии имел талант разбросать войска, расположенные по внутренним линиям (самым выгодным для раздробления противника), так что мы везде слабее турок. И теперь, когда плевненская заноза требует немедленного излечения — три с половиной корпуса ровно ничего не делают в восточной части театра военных действий. При такой кордонной системе давай еще хотя 100, 200 тыс. войска — не хватит. Полагаю, что мы накануне решительных событий. Непокойчицкий посылается под Плевно для производства рекогносцировки и обсуждения плана атаки, для которой сам главнокомандующий отправится на место сражения. С другой стороны, турки которым мы предоставили, к сожалению, нашим бездействием полную инициативу действий, зашевелились. 4-го числа они атаковали наши войска на всех пунктах: против Рущука, со стороны Разграда и Эски-Джумы (против наследника) и Хан-Кёйского ущелья. Стычки были небольшие, и везде турки отбиты, но это показывает, что производилась одновременно общая рекогносцировка, нас ощупывали, чтобы установить окончательный план наступления.

6 августа

Продолжительность нашей походной жизни истощает все запасы наши, и я сегодня утром с неудовольствием заметил, что почтовая бумага моя приходит к концу и что мне приходится сократить размеры моих писем к вам до крайности, наложив узду на свою болтливость. Разве что ты или, всего лучше, батюшка вышлете мне подкрепление, а здесь негде купить бумаги.

Сегодня отец Ксенофонт и все наличные священники армии служили в походной церкви главнокомандующего обедню. В церковном параде были представители частей, у которых сегодня полковой праздник, и Преображенская музыка. Жара была сильная. Тотчас после Евангелия государь должен был удалиться, уехать к себе в коляске и лечь спать. Ты можешь себе представить грустное впечатление, произведенное на всех нас нездоровьем государя. Дело в том, что миазмы с. Белы забросили каждому из нас зародыш болезни. Я, слава Богу, отделался лихорадкою и расстройством желудка, как неизбежным последствием аллопатического лечения. Но теперь многие страдают дизентериею, в том числе, надеюсь в легкой степени, и государь. Старик Суворов едва справился. Надо благодарить Бога, когда все обходится благополучно.

Видел я сегодня Павла Павловича Толстого. Ему и Муравьеву пришлось после второго плевненского дела немало похлопотать с ранеными. Между прочим, к ним в Зимницу прибыл внезапно транспорт 2800 раненых, проведших двое суток без пищи. Они всех их накормили. Приятно быть в положении и иметь достаточные средства (от Общества Красного Креста) — пособить стольким страждущим и исполнить свой христианский долг. Сестры олицетворяют милосердие и самозабвение. Две из них молодые и хорошенькие — должны были отправиться за границу лечиться, будучи заражены гангреною, попавшею на царапину руки! Да воздаст Господь сторицею благодетелям и благодетельницам человечества. В минуту тяжких испытаний утешительно видеть, что есть добрые и честные люди на свете!

Братьяно здесь. Румыны хотят действовать отдельно, содействуя нам в разбитии Осман-паши и взятии Плевно.

7-го

Целый день Братьяно провел вчера в переговорах с главнокомандующим и Милютиным. Оказывается, что мы им обещали ружья с патронами, а дали плохое оружие (25 тыс. ружей Крынка, переделанные) и неисправное с самым ограниченным числом патронов (125 на ружье){45}. Чтобы обучить стрельбе войска, румыны уже издержали по 40 патронов, а с остальными неудобно пускаться чрез Дунай против турок, у которых по 300 патронов на человека в бою. Сверх того были разные другие придирки и недоразумения, которые породили охлаждение с румынской стороны и колкости взаимные. Братьяно жаловался, что канцлер подпал (чрез m-me Стурдзу и других барынь) под влияние и интриги, враждебные министерству, что он заявил румынскому правительству qu’on n’a pas besoin d’eux que s’il font la folie de passer le Danube, cela sera leurs risques et p пригрозясь, что тогда и наша конвенция (гарантирующая Румынию){46} может сделаться недействительною. Что же мудреного, что у румын пропала охота быть нашими союзниками в трудную минуту и помочь нам каштаны из огня вытаскивать! Мы успокоили Братьяно, и условлено, что, оставив до 11 тыс. войска в Никополе для защиты сего города, с 35 тыс. они перейдут Дунай и совокупно с нами нападут на Осман-пашу. Кавалерия их (7 полков) перейдет в Никополе, переправится через р. Вид, осветит местность и под своим прикрытием поможет пехоте и артиллерии переправиться чрез Дунай у Карабии (на левом берегу Вида) по мосту, устроенному румынским правительством. Кстати заметить, что мост этот стоит ему не более 100 тыс. (pp., тогда как мы устроили второй мост у Систова за 600 тыс. руб. серебром, и оказалось, что он негоден и требует коренных исправлений для перевоза осадной артиллерии (половина уже теперь под водою). О честность, когда же вкоренишься в русских инженерах и администрации!

В два перехода румыны дойдут до назначенной им Николаем Николаевичем позиции, запирающей (хотя и [по] параллельной дороге) путь на Софию. Тогда произойдет одновременная атака Плевно со всех сторон под личным руководством великого князя, который пред тем собирается приехать в Никополь и свидеться с принцем Карлом. 2-я пехотная дивизия (отданная князю Имеретинскому) и Киевская стрелковая бригада передвигаются на этих днях к Плевно. Атака начнется около 15-го или 16-го, потому что в ней должна принять участие и 1-я бригада 3-й пехотной дивизии (прибывающая сюда 11-го числа), тогда как 2-я бригада останется у Горного Студеня при императорской Главной квартире для охраны. Но я опасаюсь, пока мы собираемся, Осман удерет из Плевны в Ловчу или Софию. Его дальнейшее пребывание в Плевно бесцельно и подвергает его лишь опасности быть взятым или разбитым.

Я предостерегал Николая Николаевича, и он приказал кавалерии нашей быть настороже. Авось устерегут и не прозевают, было бы обидно. Как только покончат с Плевно и Осман-пашою (Драгомиров в то же время будет, разумеется, атаковать Ловчу, чтобы помешать туркам идти на соединение), так снова пойдем вперед за Балканы. Но турки успели сосредоточить к Адрианополю громадные силы, и с малыми отрядами уже нам соваться нельзя (из Армении и Батума увозят войска для защиты Адрианополя и Константинополя). Последний эшелон гвардии прибывает, к сожалению, лишь 1 октября. Следовательно, ранее 20-х чисел октября нельзя ожидать решительного наступления к Царьграду нашей армии. Вот вам и осенняя, поздняя кампания. А мы к этому не готовились, и у всякого из нас многого недостает. Это все пустяки — лишь бы шли вперед!!

Братьяно, Гика и Сланичано (военный) сидели в моей палатке, толкуя о будущих отношениях Румынии к России. Действительно, гарантия Парижского договора исчезла. Румыния и Сербия компрометированы безвозвратно перед Европою и Турциею. Для нас дело чести и прозорливости привязать к себе княжества так, чтобы они не попали в чужие руки и бесповоротно вошли в нашу колею. Иначе разрешение Восточного вопроса будет для нас вредно, и Болгария для нас будет недосягаема материально, ибо между ею и нами вошла камнем Румыния. Мое мнение (о котором я уже докладывал государю), что следует оградить и себя, и княжества от случайностей заключением оборонительного (а не наступательного для избежания придирок Европы) союза с ними, торговых, почтовых, железнодорожных и телеграфных конвенций. Одним словом, сделать нечто вроде договоров 1866 г. между Пруссиею и Бавариею. Лучше и легче исполнить это в продолжение войны, нежели после. C’est une n aujourd’hui (1’alliance peut conclue pour 10 ann quitte renouvel apres la paix cela sera de la pr qui offusquerait 1’Austro-Hongrie*.

А вместе с тем такие договоры положат основание (в форме удобной fait accompli** нового порядка на развалинах Турции. Но я с тобою увлекся, бодливой корове Бог рог не дает. Попадет все это в руки канцлера, и выйдет такая каша, что подавишься!

Как бы то ни было, я румын и сербов подготовил просить нас о том. Жив пока курилка! Все своею дорогою идет.

Церетелев отправился сегодня в сопровождении Полуботко и казначейского чиновника. Ему поручено передать словесно некоторые вещи князю Милану и полмиллиона руб. золотом для продовольствия сербских войск, имеющих выступить теперь за границу{47}. Оригинальная судьба! Он там снова встретится с Хитрово, который несколько дней тому назад отправился туда для сформирования (по собственному вызову) албанских и болгарских чет (шаек) и направления их в горы.

8-го

Вчера был я у обедни в походной церкви, а пред тем снова толковал часа полтора с главнокомандующим qui est remont и сообщил ему полученные мною письма из Константинополя. Государю лучше. Кровавый понос остановили, но его величество еще слаб.

Нелидов вам усердно кланяется. Павел Павлович Толстой отправился в Петербург по случаю нездоровья Павла Матвеевича.

Два фельдъегеря, из которых один запоздал на два дня, прибывшие одновременно, доставили мне письма ваши, бесценная жинка и добрейшая матушка, от 30 июля и 1 августа NoNo 27 и 28. С одной стороны, я был доволен, что вы не заметили по письму моему от 25-го (написанному во время пароксизма), что у меня была лихорадка и что таким образом мои старания увенчались успехом хотя на несколько дней. Но еще необъяснимее стала для меня тревога, выразившаяся телеграммою, ибо в следующем письме я откровенно и обстоятельно все объяснил. Жду с нетерпением последующего письма твоего для выяснения всех обстоятельств. Надеюсь, что теперь в Круподерницах и помину нет о беспокойстве. Вся свита и даже государь заметили, что необходимы добрые военные вести, чтобы вернулась моя прежняя оживленная физиономия.

Имей в виду, дружок Катя, что к деньгам, находящимся уже в твоем распоряжении в различных киевских банках, прибавилось теперь (по уведомлению брата Алексея) еще 7500 руб., высланных на имя Павлова (Алексея Спиридоновича) на мой текущий счет из рязанских и московских доходов.

Признаюсь, зная тебя и твое самоотвержение, я ожидал и опасался, что ты выберешь на зимовку Киев. Но едва ли житье там будет удобно, приятно и здорово. Не лучше ли вам ехать в Одессу, Москву или же Ниццу? Во всяком случае, если остаться в Киеве, надо лучше поместиться, нежели в прошлом году, и непременно заручиться гомеопатом, списавшись с Веною и Парижем заблаговременно. Рассуждение твое о неудобстве перевозки мебели правильно.

Курьеры будут ездить по-прежнему на Казатин. Признаюсь (теперь), что не раз уже шла речь — в случае отъезда государя из армии — о временном нахождении двора при продолжительности войны в Киеве. Но определенного еще ничего нет, и государь (к ужасу Адлерберга, Мезенцова и пр.) поговаривает даже о зимнем походе.

Теперь тебе не следует ехать в Питер и оставлять матушку и детей. Ты так благоразумна, что мне нечего возражать. Но я все еще ласкаю себя надеждою, что мы все отправимся на зимовку и отдых в Ниццу. Так как война едва ли кончится ранее ноября, то, пожалуй, уже невозможен будет переезд с детьми зимою. Вот почему хотелось мне вас вывезти заблаговременно. Но, конечно, что с Ниццею едва ли можно установить частые и верные сообщения.

Нет сомнения, что если устраиваться на зиму в Киеве (подумайте еще хорошенько, не лучше ли в Москве или Одессе), то всего удобнее и менее хлопотливо для вас поместиться в гостинице (у Муссе или другой, на модной улице), условившись заранее — помесячно или недельно. Пожалуй, немногим дороже будет, нежели вести собственное хозяйство. Если остановиться на Киеве (к великому ужасу Елены и Дмитрия), то необходимо тебе туда съездить. Я уверен, что Дондуков и Гессе, Тышкевич тебе помогут. Павлова, хотя для формы, не отстраняй, обидится. Очень жаль мне, что Екатерина Матвеевна вас покидает. Горюю за добрейшую матушку, благодаря ее за любезнейшее письмо. Спасибо Павлику и Ате за премилые письма их. Ай да молодец, претолково написал. Не могу лишь понять, какое войско у них завелось.

Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки и у добрейшей матушки. Благословляю детей. Да сохранит вас Господь.

Многолюбящий муж и верный друг Николай.

Закончил письмо, а нет-таки, опять тянет к письменному столу, чтобы с тобою, моя ненаглядная, покалякать хотя заочно. Я с молоду не был болтливым; ты прости мне длинноту и бессвязность моего писания. Повесть среднеазиатскую Каразина я прочел и передал Дмитрию. Природа степная и некоторые характеры схвачены с натуры, но много небылицы и слабоватых мест. Язык хорош. Корреспонденции военные того же Каразина (в армии находящегося) гораздо слабее книжки.

Прочти в «Daily News» замечательную реляцию (Forbes’a) плевненского дела. Корреспонденты и иностранные офицеры (были два пруссака, швед и пр.) в один голос свидетельствуют о доблести замечательных наших солдатиков, а равно о том, что если бы Криденер был распорядительное, а Шаховской не потерял бы голову и не отступил, Плевна взята была бы, и Осман сдался бы на рассвете. На волоске успех был. Еще досаднее. Теперь Плевно стеснили наши, занимая сильные позиции вокруг. Но время, золотое время утрачено безвозвратно.

Дают знать из Константинополя, что в Адрианополе собирают массу войск (до 90 тыс.), тогда как при наступлении Гурко (он был в 60 верстах) оставалось два батальона в городе. Сегодня или завтра ожидают наступления соединенных сил Мехмеда Али и Сулеймана. Неизвестно, в какую сторону бросятся они — в Тырнов или же на наследника. Помилуй Бог.

Сегодня в императорской Главной квартире обед на 160 чел. — вся Главная квартира Действующей армии.

Удержите подольше Екатерину Матвеевну. Здоровье матушки меня озабочивает не менее твоего, в особенности в отношении зимовки. Чем более вдумываюсь, тем более прихожу к заключению, что при продолжении войны в первые зимние месяцы Киев — самый удобный для сношений наших, самый ближайший пункт. Из Казатина вам легко будет получать мою переписку и туда же отправлять ваши письма. Бог даст, нынешняя зима будет менее сурова и снежна в Киеве, нежели прошлая. Одно меня смущает, это отсутствие гомеопата и что вам там скучно будет.

Обнимаю тысячекратно. Благословляю и Господу Богу поручаю.

Твой обожатель Николай

No 26

10 августа. Бивак у Горного Студеня

Сильная жара днем и душные ночи снова к нам вернулись, моя милейшая жинка. Предпочитаю жару сырости, хотя в моем сарае плохо спится, когда душно на дворе. Впрочем погода теплая продолжится лишь до первой грозы, за которой польют дожди, и воздух освежится, как всегда у нас бывало (как ты припомнишь) в конце августа или в начале октября.

Рейсе получил приказание протестовать против совершенных турками зверств и выставить на вид Порте необходимость большей дисциплины в войсках. Наш приятель Корти присоединится к германскому послу. Лайярд и английские агенты продолжают лгать и поддерживать турок всяким образом, в особенности же своими интригами и советами. Уверяют, что туркам удалось заключить заем в Лондоне в 2 млн. фунтов. Они закупят, конечно, боевые припасы, в которых начинали ощущать надобность при бессмысленной стрельбе турецкой пехоты. Шувалов извещает, что королева до того сделалась воинственна и нам враждебна, что точно помешалась. По ее требованию Дизраэли собрался было адресовать нам ультиматум, но Дерби удержал, предложив свою отставку. Он, однако же, соглашается заявить Шувалову, что если мы подойдем к Константинополю, то флот английский вступит в Босфор для ограждения английских подданных и интересов ввиду ожидаемых неистовств мусульман. Помнишь, я был всегда того мнения, что вопрос о проливах должен быть решен в нашем смысле не продолжительною войною, а нахрапом, par un fait accompli. Спасибо еще туркам, что они требуют от Лайярда — чтобы дозволить проход чрез Дарданеллы английского флота — предварительного заключения союзного договора с Турциею. Неужели Англия согласится на подобное унижение? Сомневаюсь, чтобы оппозиция вигов допустила сие. Бедная Мария Александровна! Что должно терпеть ее русское сердце при сознании, что брачный союз ее{48} не принес ни малейшей пользы России, а, скорее, напротив, причинил нам новый вред ложными надеждами, расчетами и тем фальшивым положением, в которое поставил нас в отношении к Англии. Совесть Шувалова очень эластична, но почти невероятно, чтобы он себе внутренне не делал некоторые упреки! По его донесениям, Салисбюри в последнем случае был на стороне Дизраэли, а не Дерби.

Пишешь ли ты когда-нибудь леди Салисбюри и получаешь ли от нее письма? Не прекращай переписки. Пригодится. Если будешь писать Зичи или Корти, то поклонись от меня и скажи, что я надеюсь скоро свидеться с последним на наших аванпостах близ Царьграда, тогда как уверен, что Зичи скоро последует моему примеру. Нам известно, что как только австрийцы вступят в Боснию, то приятель наш выедет из Константинополя, чтобы турки не подумали, что австро-венгры приходят им помогать против нас.

Я уже писал тебе неоднократно, что по недостатку распорядительности, энергии и находчивости начальника тыльной части армии (то есть сообщений и всего, что в тылу боевых войск находится), она находится в плачевном состоянии, что угрожает армии крайними бедствиями в зимнее время и, пожалуй, голодною смертью, ибо все подвозы запутались и не поспевают к войскам. Мне пришлось указать на лицо, которое, по моему мнению, обладает качествами такими, что может поправить дело и избавить армию от грозящих ей бедствий это генерал-адъютант Дрентельн — киевский. Ему уже сделаны предложения, и ждут лишь ответа, опасаясь, что он не примет, предпочитая идти в бой{49}.

Более и более убеждаюсь, что штаб Николая Николаевича составлен из ничтожеств и неудовлетворительно организован. Левицкий заслужил ненависть не только армии, но и всех своих товарищей по Генеральному штабу, которые не признают в нем даже способности и не доверяют ему. Все распоряжения главнокомандующего исполняются в штабе отвратительно, легкомысленно, чтобы не сказать более. Замечательно, например, что при движении первоначальном в Тырнов Николай Николаевич был поражен роскошностью лугов и, вследствие замечания одного из своих спутников, приказал распорядиться, чтобы накошено было сено и устроены по пути запасы для войск, имеющих проходить впоследствии и возвращаться. Ничего не было сделано, и трава выгорела даром, а кавалерия, артиллерия и обозы уже теперь очень нуждаются в корме. Мало того, чтобы приказать что-либо мимоходом, необходимо наблюсти за строгим исполнением. Исполнительности добросовестной (заглазной) мало на высших ступенях армии. Распределение начальников и офицеров Генерального штаба более, нежели странно.

Гурко успел внушить к себе страх турок (утверждавших, глядя на решительность действий, что он есть никто другой, как я). Он совершил свой поход, имевший единственным результатом захват трех проходов балканских и совершенное разорение болгарского населения к югу от Балкан (в особенности долины р. Тунджи), его наградили генерал-адъютантом и Георгием на шею и затем отослали в Кишинев для встречи гвардейской дивизии именно тогда, когда турки, встрепенувшись вследствии его отступления за Балканы, стараются ворваться в Балканы, взять Шибку и Тырнов.

Полковник Генерального штаба Паренсов употребил всю зиму для изучения Рущука, его укреплений и окрестностей. Он переодевался, ездил неоднократно по всей местности с данным ему болгарином и знает лично каждый кустик. Его отсылают в Сельви, Ловчу и Плевно, разве только потому, что местность ему там совершенно неизвестна, а к Рущуку отправляют офицеров Генерального штаба, вовсе никогда вблизи не бывавших.

Бобриков (полковник Генерального штаба), бывший два раза у меня в Константинополе, изъездивший Болгарию вдоль и поперек, изучивший специально Балканы, отстранен совершенно от знакомого ему дела, употреблен сначала в Бухарест, а теперь отдан в распоряжение Черкасского, у которого он также сидит без дела, считаясь филиппопольским губернатором in partibus infidelium*. Артамонов, бывший также в Константинополе, изучивший в течение 8 лет Болгарию и Балканы, назначен был начальником проводников, но с ним никто не советуется, его записки и сведения кладутся под сукно и зачастую затериваются, и его держат бесполезно при штабе. Парализациею всех умственных русских сил Генерального штаба занимается исключительно Левицкий. Подобных примеров мог бы я пересчитать десяток. Все это порождает апатию, отвращение от дела и службы, разочарование в самых деятельных и благонамеренных офицерах, приводя их, наконец, к озлоблению против бездействия власти высшей. Грустно и тяжело, а положение нравственно безвыходное. The right man is not at the right place*.

Сегодня несколько человек, дельных офицеров, пришли ко мне излить свои сетования на бездействие армии и напрасную трату лучших сил и с чувством и одушевлением говорили мне: «Да удалите же, Николай Павлович, поляков Непокойчицкого и Левицкого, да переходите на бивак Действующей армии на место первого. Сейчас дело закипит, все одушевятся, и мы дойдем до Константинополя. Иначе конца не видно войне», начинающей надоедать всем. Уполномоченные Красного Креста говорили мне, что после второго плевненского дела раненые громко жаловались на неумелость начальства, отзываясь, что, если они умеют лишь «посылать нас лбы разбивать о турецкие укрепления зря, то это не война, а бесполезная бойня,и лучше как можно скорее ее прекратить!!!» Вот как истрачиваются лучшие силы, лучшие чувства русского народа! Вот как улетучивается самое пламенное, самое святое одушевление! Грех не им, а руководителям. Что же мудреного, что найдутся люди, которые сумеют воспользоваться разочарованием России! Тяжко мне, что мои предчувствия сбываются!

Бывшие доселе битвы с турками убеждают, что тактическое образование войск неудовлетворительно и не отвечает современным требованиям искусства. Начальники частей не умеют вести в дело ни полка, ни батальона, ни роты, ни взвода. Даром тратят людей, недостаточно пользуются местностью и везде хотят взять грудью, лбом об стену и штыком. Вопрос обращается в механическую задачу: сколько нужно человеческих лбов для преломления стены известной толщины? Искусства военного нет. Если и преодолевается противник, то единственно доблестью, беззаветною храбростью, удивительною выдержкою простого русского солдата. Разумеется, есть исключения и весьма почтенные. Но желательно, чтобы были исключения лишь в обратном смысле.

Пехотный солдат у нас так нагружен, что не может двигаться и уравнять свои силы с противником иначе, как побросав все свое имущество. Огромный недостаток, что наш солдат лишен лопаты, средства укрыться от выстрелов на занятой позиции… Турки всегда имеют при себе шанцевый инструмент (оставляемый у нас в обозе) и сидят за укреплениями через несколько часов после прихода на какое-либо место. Наши солдатики утешаются, труня над турками, что они «крысы, прячутся в землю», «пусть-ка выйдут на чистое поле, тогда увидим, как мы их искрошим», — прибавляют они. Дело в том, что нынешний бой — не средневековый поединок и не наш кулачный бой. Турки будут окапываться подобно всем европейским армиям, а мы, пренебрегая этим средством, будем терять даром цвет нашей армии самым глупым образом!

Получено известие, что Сулейман с 40 батальонами собирается третий день атаковать Шибку. Деревню Шибку он уже сжег и приблизился к нашей позиции, занятой начальником Болгарского ополчения генералом Столетовым с 20-ю ротами и болгарами. Дай Бог им счастья. Горько будет, если турки отнимут у нас Шибку и будут угрожать Тырново. Опасаюсь предприимчивости Сулеймана, у которого горные войска, три года сряду боровшиеся с черногорцами и умеющие лазить по горам, как козы. Могут обойти наших по неведомым тропинкам! Из Беброва наш отряд отступил при приближении турок по милости неспособного генерала Борейши (смененного уже по просьбе главнокомандующего) на позицию по направлению к Златарице (к Тырнову). Радецкий подошел с подкреплениями, и оказалось, что у Боброва (которое тотчас же и было сожжено) одни лишь башибузуки и черкесы, а регулярных войск нет. По сведениям, ожидают наступления Мехмеда Али со стороны Осман-Базара на Тырнов (тут стоит 11-й корпус в укрепленной позиции) одновременно с нападением на Шибку и движением турок из Ловчи и Плевна.

Осман-паша получил вчера подкрепление из 15 батальонов. Наши — 4-й и 9-й корпуса — обложили Плевно с восточной и южной стороны от Vrbna (Врбица) через Пелишат в Богот. Главная квартира Зотова в Порадиме. Кавалерия (4-я дивизия и бригада 9-й дивизии) охватывает Плевно с юго-запада, занимая дорогу в Ловчу и имея полк близ Софийской дороги. Аванпосты наши на ружейный выстрел от турок. Румынская дивизия подошла к Плевне с севера от Никополя. Сегодня переходят Дунай 7 кавалерийских полков, которые завтра должны перейти р. Вид и подойти затем к Плевно с запада вместе со своею пехотою и артиллериею. Английский корреспондент, сейчас у меня бывший, утверждает, что турки выйдут из Плевно одновременно с нападением на Шибку и постараются прорвать нашу слишком тонкую линию обложения, пользуясь, что у нас нет резервов.

Около Ловчи — в 8 верстах — у Гоглава стоит Скобелев с Кавказскою бригадою, конною батареею и пехотным] бат[альоном]. На пути из Сельви к Ловче — бригада пехоты под начальством Святополк-Мирского; князь Имеретинский со 2-й пехотной дивизией повернули в Тырново в резерв для дальнейшего направления по надобности. Этой дивизии приказано было идти в Плевно. Государь смотрел ее здесь пред самым выступлением, но получение телеграммы о скоплении турок близ Шибки побудило двинуть дивизию прямо со смотра в другую сторону. Очевидно, что решительное должно произойти на этих днях. Дай Бог счастья и уменья. J’ tout honteux d’avoir eu la fi Biela, mais aujourd’hui je suis justifi mes propres yeux: tout le monde passe par la fi ou la dyssanterie. Adierberg qui se vantait hier encore d’y avoir — se trouve indispos (bien plus faiblement) de la m fa Ce qui est remarquable c’est que notre Christo (1’homme moustaches), n en Bulgarie, a pass par la fi#232vre, est devenu maigre et faible. L’empereur s’est remis, gr Dieu. Il me semble qu’on attend seulement quelques succ pour quitter, peut provisoirement, le th de la guerre, en laissant le commandant en chef seui, libre de ses mouvement*.

В таком случае мы можем скоро свидеться, друг мой Катя, и признаюсь, это будет счастливейшим днем моей жизни. Я, разумеется, готов вернуться сюда, если найдут мне действительно полезное употребление и если дело будет близиться к развязке, в которой я обязан принять участие. Я предупредил главнокомандующего, что в ночь с 11 на 12 августа (от 11 час. вечера до 3 час. утра, смотря по долготе местности) будет очень продолжительное полное затмение луны. По моему мнению, можно воспользоваться суеверием турок для производства нечаянного нападения ночного, тревоги и замешательства.

Сейчас получено известие, что Сулейман атаковал вчера яростно в 7 час. утра нашу позицию в Шибкинском проходе, но был отбит с фронта. Тогда он двинул в обход на оба фланга две колонны по горным тропинкам, как я и ожидал. Навстречу пошел из Тырнова Радецкий с своей бригадой и стрелковою (которая была у Гурко и заморена, но отлично себя показала везде). Дай Бог, чтобы опрокинули турок, а то будет плохо. Дивизию Имеретинского (2-ю) остановили у…* и одну бригаду направили на Сельви, а бригада, там стоявшая, пошла также на защиту балканских проходов.

Только что был у меня корреспондент «Daily News» (военный) Forbes. Он уверяет, что Осман получил вчера подкрепление в 15 батальонов из Софии и что также собирается перейти в наступление. Forbes превозносит наши войска, личную доблесть и любезность наших офицеров.

Ты можешь себе представить, как тревожно провожу я минуты ожидания развязки боя у Шибки. Ночь великолепная, тихая, теплая. Луна в полном блеске. Весь бивак на обеих покатостях оврага освещен чудным светом и виден, как на ладони. Чу… Прозвучала труба. На нашей стороне раздались дивные звуки гимна «Коль славен наш Господь в Сионе», а с противоположной стороны долетают отголоски «Боже царя храни». Только что утихли беззаботные, разудалые солдатские песни. Что за смешение ощущений, впечатлений, мыслей! Но мне все любо в эту минуту, потому что фельдъегерь заглянул в мою палатку и, зная мою заботу, весело пробормотал: «Флигель-адъютант приехал, не ложитесь, постараюсь достать вам поскорее письма и их принесу». Чуть не расцеловал я доброго соседа, вскочил и стал ходить по палатке, как зверь, запертый в клетке тесной. Наконец, принесли твое письмо (No 29) от 5 августа, моя ненаглядная жинка. Дмитрию передал твое спасибо. Допрошенный мною, он покаялся, что написал еще 25-го жене своей о моей лихорадке. Так вот как узнала ты то, что я хотел от тебя скрыть до полного выздоровления. Я опасался, что ты заметишь перемену в почерке, ибо 25-го я еще был очень слаб и трудился над выделыванием букв, а рука тряслась. Матушка моя тотчас подметила и догадалась. Странное психическое явление: отец, так нежно нас любящий и сохранивший юношескую впечатлительность и пылкость воображения, стал беспокоиться о моем здоровье и вообразил себе, что я в лихорадке, как раз в день, когда я заболел!

Боткин с величайшим вниманием и старанием за мной ходил. Один изъян — он напичкал меня разными лекарствами, и я опасаюсь, что наша гомеопатия теперь на меня долго действовать не будет. Глаза мои в исправности, но когда настанут холодные ветра и сырость, гомеопатия понадобится. Матушка, вероятно, может указать мне, что именно нужно принять, чтобы положить основание новому действию гомеопатических средств et rompre le charme de la cuisine latine dont je suis satur

Напрасно полагаешь ты, что брат Павел приедет скоро в Казатин с гусарами. Он остается пока в Царском полным хозяином для сформирования новых двух эскадронов (набора людей и лошадей) и разве потом лишь догонит полк.

Вот до чего дожили — ты желаешь, чтобы успокоиться — чтобы я дежурил! Хорошо! Пароксизмы лихорадки не возобновлялись с 23-го числа, и я, по совету Боткина, остерегаюсь до 21-го дня после последнего явления лихорадочного, набираясь лишь силами. Дежурный может быть послан за 50 верст верхом и попасть под дождь и т.п. А тебе хочется, чтобы я поскорее в эти проделки пустился! Спартанка, нечего сказать. Шутки в сторону — я возобновлю свое дежурство 14-го, то есть когда пройдет срок, когда возобновление лихорадки возможно. Верхом я уже ездил, правда, недалеко — к главнокомандующему.

Не понимаю, почему ты беспокоишься, что 3-го еще не получила ответа на свою телеграмму. Вот претензия женская. Всего одна нить телеграфная, и телеграммы государя в Петербург зачастую ходят 3 дня. А тут ты бы желала получить ответ в несколько часов. Все политические и военные телеграммы должны быть приостановлены, пока ты не получишь ответ! Не правда ли?

Спасибо тебе, душа моя Катя, за сердечные слова твои и добрые чувства. Но как можешь ты надеяться, что я буду равнодушно относиться к совершающемуся в нашей армии вокруг меня и не «кипятиться?» Где я достану токайского вина? Здесь и курицу часто с трудом достанешь.

Благодарю за хозяйственные объяснения. Ты говоришь, что не предвидела получения денег, пока хлеб новый не продастся. А аренды? За Чернявку, Плисково, за Немиринцы и мельницу круподерницкую немало денег получится. Мельников справедливо ожидает, что я не совсем доволен, что все доходы «ухнули», как ты выражаешься в мнении. Тогда только по головке поглажу и спасибо скажу, когда чистый доход представит почтенную цифру. Арендные статьи по нашим киевским имениям представляют почтенную цифру 20 тыс. руб. с маленьким хвостиком. Ты ничего не пишешь мне касательно ограждения твоего по участию во взысканиях казенных с арендатора. Как оговорено в контракте и какие приняты меры для предупреждения неожиданных убытков?

Ты мне ничего не писала о Дубровском. Он все обещает, а до сих пор положительных результатов мало. Он предлагал мне какое-то имение купить. Переговори с ним.

Дела с братьями нашими благополучно кончены, и теперь все бумаги наши свободны. Благодарю Бога, что удалось мне отстранить неприятности с родными и любимыми братьями, семейная связь наша мне дороже всего на свете, и ты знаешь, как опасался я ее ослабления.

Дмитрий махает рукою, когда я ему говорю о необходимости запастись ему фуфайками и шерстяными носками. «Успеем», — все твердит он, очевидно, не теряя надежды, что обойдется без зимней кампании.

Вчера и сегодня удивительно жаркие дни. Не менее 29° в тени и никакого ветра. Со вчерашнего числа сплю в палатке, ибо в сарае от духоты и спертого воздуха не спится. Вот тебе лучшее доказательство, что я снова втягиваюсь в бивачную жизнь, под холстиною и, стало быть, на здоровом положении. Боткин находит лишь то, что у меня нервы раздражены, и все норовит (да я еще не поддаюсь) угощать меня лавровишневыми каплями с разною примесью. Да как не быть моим нервам натянутыми донельзя? Посуди сама.

Сегодня с утра был я у главнокомандующего, и посыпались телеграммы и конные ординарцы-офицеры со всех сторон (один успел лишь доскакать до палатки Николая Николаевича, и его лошадь -отличная — растянулась мертвая; она скакала через силу, пока сидел всадник, и как только он соскочил, рухнулась на землю, совершив свой долг до конца. Ведь это тоже поэзия).

С 7 час. утра (9-го числа) ожесточенный бой кипит у Шибкинского прохода. Турки лезут отчаянно, несмотря на отбитые атаки. К Столетову, командующему 5-ю болгарскими дружинами, подоспел Дерожинский с бригадою 9-й дивизии. Орловский полк (взявший Шибку) защищает укрепление вместе с болгарами, а Брянский полк стал западнее на высоте св. Николая, командующей Шибкой и куда лезли турки в обход. Сулейман не унывает. У него взорвали на воздух (у нас были заложены мины с 5-ю фунтами динамита) два батальона, на их место тотчас же бросаются новые таборы. Любая европейская пехота призадумалась бы, а турок ничто не останавливает, они с ожесточением идут напролом. Минута решительная, трагическая. Сулейман идет в обход левого фланга, где вблизи позиции нашей, на беду, дорога, заходящая во фланг и тыл и по которой везут на быках турецкие орудия. После заката происходит яростная атака на наш левый фланг. Турки отбиты, но продолжают обходить и подкрадываться ночью, хотя потеряли в течение дня до 5 тыс. чел. Сулейман — человек энергический, а войска его обстрелянные в горной войне в Черногории и Герцеговине. Турки понимают, что эта борьба на жизнь и смерть и что им нужно попытаться отбросить нас из Балкан к Дунаю до прибытия подкреплений, то есть в течение месяца. Столетов и Дерожинский оба телеграфировали вместе, что знают, что будут окружены в течение дня, но ручаются, что войска будут защищаться до последней крайности. Нужны подкрепления, и каждый день дорог.

10-го на рассвете пошел к Шибке Радецкий с 8-ю батальонами, в том числе стрелковая бригада, но им нужно пройти по этой жаре около 60 верст и тотчас вступить в бой. Страшно подумать, если силы изменят нашим славным солдатикам! Очевидно, что турки все ставят на карту и действуют по обдуманному плану, ибо из Ловчи тронулся с 20-ю батальонами Хафиз-паша на Сельви и Габрово. Князю Имеретинскому приказано спешить с 2-й пехотной дивизией к Сельви ему наперерез, но ему нужно пройти 28 верст, почти столько же, сколько Хафизу, который выступил раньше. У нас надеются, что Скобелев с казачьей бригадой будет гарцевать около Хафиза и мешать ему идти и что он будет поддержан бригадою Зотова, направленною также наперерез Хафизу. Но бригада может опоздать, а Скобелев слишком слаб, чтобы озадачить турок. Ну а как Осман-паша рванется из Плевно с 30 или 40 тыс. также к Сельви и прорвет нашу тонкую линию? Бригаде 14-й дивизии, стоявшей в Сельви, приказано идти к Габрову на помощь Радецкому. Надеются, что командир догадается дождаться прихода 2-й пехотной дивизии (Имеретинского), которая должна заместить бригаду на занятой ею выгодной позиции. В эту войну наши генералы уже столько глупостей наделали, что того и смотри, что выйдет недоразумение и бригада уйдет прежде, нежели прибудет Имеретинский. Тогда путь свободен для Хафиза, а он дельный и предприимчивый.

Ты видишь, сколько дум и беспокойства меня осаждают, и как тут «махнуть рукой» мне на все, происходящее перед моими глазами. Резерва у нас нет и мы стоим здесь с одною Киевскою стрелковой бригадой, ожидая, что через 5 дней соберется 3-я дивизия. Затем дней 15 пройдет, прежде чем начнут подходить другие подкрепления. Ну а если — чего Боже сохрани — Сулейман одолеет наших, то положение станет поистине критическое. Придется отзывать и наследника, и Владимира Александровича из-под Рущука и Разграда, стягиваться, отбиваться (а не наступать), отдавая на жертву болгар, в нас веровавших, и, пожалуй, уходить с императорской Главной квартирой за Дунай!! Ты легко себе представишь, как все это мне горько и тяжело. Авось Бог поможет и выручит нас, ополчившихся за правое дело. Помнишь ты, как я опасался войны и предпочитал мирное разрешение, когда минута благоприятная (в прошлом году) была пропущена? Хотелось мне избегнуть жертв и посрамления, и я предпочитал всю тяжесть на своих плечах вынести, пока снова представились бы благоприятные обстоятельства, которыми у нас (по милости канцлера) не сумели воспользоваться.

Спасибо Дондукову за посещение. Ночевал он у вас? Накормили ли и напоили ли вы его? Надо тебе завести на такие случаи водку и наливки. Сказали ли ему, что я тоже желал бы видеть его в голове наших кавказцев? Понравилась ли ему наша усадьба?

Спасибо Леониду за письмо, грамотнее написанное, нежели прежние. Сообщите мне подробности об экзаменах, и пусть дети сами мне отдадут по-своему отчет.

Граф Муравьев (Красный Крест) уезжает в Систово, чтобы доставить разные припасы раненным в Шибке и т. п. на пути их следования к Дунаю. Он зашел ко мне, и я воспользовался его предложением, чтобы исполнить твое приказание, заказав доставку мне двух бутылок токайского (хотя ты знаешь, что я очень не люблю на себя расходовать). Касательно зимовки вашей я тебе отвечал подробно, соглашаясь с благоразумным предположением твоим основаться пока в Киеве в гостинице, если не найдется меблированный дом и [если] найдете необходимого вам гомеопата. Спокойствие и удобство нашей добрейшей матушки, а равно ее здоровье меня очень озабочивают. То ли бы дело быть ей молодцом, как обещала мне!

11 августа

Нелидов тебе усердно кланяется. Татищев венский отправился к Скобелеву и зачислен в кубанские казаки. Великий князь Сергей Александрович отозван от наследника и останется при государе. Его палатка помещается в садике около самого двора, на котором разбита моя. Зловоние начинает нас одолевать. Явился профессор варшавский Попов, занимающийся специально дезинфектациею, и стал поливать канавки близлежащие какой-то кислотою, распространяющей запах креозота.

Я оживаю… Ура! Сейчас получено известие, что 10 яростных атак Сулеймана отбиты от Шибки. Наши подпускали турок на самую близкую дистанцию, выдерживая молча огонь, чтобы не растратить патроны и снаряды, и открывали огонь в упор. Потери турок велики — до 6 тыс., наших убито 60, ранено 200 (вот разница быть обороняющимся), но защитники страдают от жажды и страшного утомления (воды нет в горах). Подкрепления Радецкого (14-я дивизия и стрелки) подошли к Габрову. пройдя одни — 45 верст, другие — 60. Вышла голова колонны в 3 часа ночи, а пришла лишь в час ночи. Радецкий даст им отдохнуть и пойдет выбивать турок из гор под ночь. Дай Бог, чтобы был окончательный успех и наши не погорячились. Турки строят батареи и траншеи в 600 шагах от наших. Имеретинский поспел в Сельви, и турки из Ловчи остановились и не решились продолжать наступление. All right — пока Сулейман впрочем не унывает, и к нему подходят подкрепления, но атаки его уже значительно ослабели. Если удастся овладеть его траншеями и сбросить с гор в долину, тогда лишь полная победа.

Целую вас всех, а тебя, мой друг милый, обнимаю тысячекратно. Детей благословляю. Поскупилась добрая матушка на письмецо! Неужели опять нездорова? Мой привет Екатерине Матвеевне и сожителям. Прости, записался и теперь лишь спохватился, что 7 листов вышло. Так бы и не оторвался от беседы с тобою, но обещаюсь быть экономным на бумагу и писание впредь.

Пусть дети кричат «ура!» генералам Дерожинскому и Столетову, защитникам Шибки. Болгары дрались, как львы, по отзыву всех.

No 27

Без дневника

No 28

12 августа. Бивак у Горного Студеня

Хочется писать тебе, друг мой Катя, а как-то перо вываливается при мысли, что наша корреспонденция уже не обеспечена и подвергается всем случайностям и замедлениям почтовых сообщений. Сегодня ночью вы, вероятно, любовались, как и мы здесь, полным и продолжительным лунным затмением, бывшим здесь с 12 час. 10 мин. до 1 час. 50 мин. Лишь на это время турки прекратили свои яростные атаки и страшный огонь на Шибке. Четвертый день идет ожесточенный бой горсти наших храбрецов с многочисленным и молодецким войском Сулейман-паши, они не уступили еще ни пяди земли, но выбиваются из сил, страдают недостатком воды и патронов и начали, в особенности со вчерашнего числа, терять много убитыми и ранеными, находясь под перекрестным огнем, от которого укрыться в Шибке трудно. Князь Вяземский (между прочим), бывший лейб-гусар и начальник бригады болгарской, ранен в ногу навылет, но не опасно. К стыду нашего артиллерийского ведомства три орудия 2-й батареи, стоящей в укреплениях, раздуло, и они сделались негодными в самое нужное для защитников время.

Вчера вечером турки уже врывались несколько раз в укрепления, но были выбиты нашими, причем болгарские дружинники, не имея патронов и с испорченными ружьями (Шаспо, купленные у пруссаков нашими славянскими комитетами), кидали в турок каменьями, изобилующими на Шибке. В последний раз турки были выбиты из нашего укрепления подоспевшими из Габрова на казачьих лошадях стрелками. Я уже писал тебе, что голова стрелков, сделав громадный переход при утомительной жаре, добралась вчера лишь в час ночи до Габрова. Отсталые дошли в 5 часов. Радецкий хотел дать им вздохнуть, поесть и выспаться до вечера, но с Шибки так усиленно просили о подкреплении, что уже в 11 час., в самый сильный жар, двинули бедных стрелков (се sont de veritable h l В 6 час. пополудни добрались лишь они до вершины, на которой находится Шибка, подняли дух защитников и тотчас же вступили в дело. Часть бросилась выбивать турок, одолевавших гарнизон, другая стала на позиции (она занимает 2 версты протяжения), а всегда отличавшийся 16-й батальон стрелков ударил тотчас в штыки на правом фланге (где стоит Брянский полк) и выбил турок с занятой ими близ водяного источника горы. К ночи подошла к Шибке вся 2-я бригада 14-й дивизии, а на рассвете прибыл Волынский полк, дошедший до Габрова в час ночи.

Как только кончилось затмение лунное, возобновился огонь и атаки турок, получивших значительные подкрепления и пускающих в дело все свежие силы. Насчитывают, что у Сулеймана теперь до 60 тыс. чел. Сегодня вечером подойдет последний полк 14-й дивизии (Минский), и затем уже нет у нас резервов для Шибки, а Сулейман так настойчив и упорен, что будет держаться на высотах до последнего своего солдата. Я в самом тревожном и натянутом состоянии. Ничего делать не могу. Возьму книгу, читаю и ничего не понимаю — мысль блуждает в Балканах. Последнее известие было, что мы перешли на правом фланге позиции в наступление. Помоги Бог!

Третьего дня уже атаковали аванпосты 13-го корпуса (наследника). Наши отступили пред значительными силами, но ночью Ган (корпусный командир) с 1-ю дивизиею (Невский, Софийский полки и 1-й полк дивизии Баранова) опять завладел авангардною позициею и выбил турок. Вчера весь день дрались, и турки три раза возобновляли атаки. К вечеру утомленные войска наши отступили к главной позиции (Поп-Кёй), став у Султан-Кёй. Очевидно, что это Мегмед Али, желающий угрожать Тырнову с востока и занять наследника, чтобы помешать отправлению подкреплений против Сулеймана.

Сегодня уже в 10 час. утра было 29° в тени.

Если Сулеймана разобьют и сбросят с высоты, то все устроится — рукою Провидения — к лучшему. Он сам расстроит своим упорством всю свою армию. Необходимо одно — преследовать ее остатки до совершенного расстройства и бегства. Если у нас сумеют выдвинуть вовремя кавалерию в долину Тунджи, тогда дорога в Адрианополь будет очищена, и нам останется не упускать дорогой минуты и золотого времени, как мы это делали до сих пор. Да умудрит Господь главнокомандующего.

Получена телеграмма Радецкого, что 12-го числа до вечера дело ограничивалось жаркою перестрелкою, но у нас много убитых и раненых (в том числе генерал Драгомиров, раненный в ногу неопасно, но в самую нужную минуту, когда его дивизия вступала в дело и на него больше всех генералов рассчитывали!), и наши резервы вводятся мало-помалу в дело, растрачиваясь без решительного результата, который может быть добыт лишь наступлением наших войск. Оборот боя мне не нравится. Дело затягивается. Турки собираются с силами, а наши крайне утомлены без пищи, без сна и при постоянном напряжении всех сил в течение 4-х суток. Боже избави от несчастья. Болгары несут воду, жертвуют вина нашим солдатикам на Шибке (более 50 ведер водки принесли), наконец, Красный Крест прислал вина (53 ведра) на укрепления. Авось силы защитников поддержатся. Неизвестно еще, чем кончится наступление Мегмеда Али на наследника. Турки положительно собираются нас оттеснить за Дунай до прибытия гвардии.

Сегодня ожидается фельдъегерь, еще проехавший через Казатин, но это последний. Все будут они ныне проезжать чрез Варшаву и Галицию. Я тебе о том телеграфировал и надеюсь, что ты получишь своевременно. Зуровы могут нам пособить, они теперь одни на пути курьеров.

Вчера был у меня Качановский, посаженный Черкасским в комиссию, которой поручено составлять законы и судебную организацию для Болгарии. Надо его и нашего Шаховского послушать касательно деятельности и проделок Черкасского и его ближайших помощников — Аиучина, Домонтовича и Соболева! Караконовский также попался в лапы нашему приятелю, и он его гоняет и в хвост, и в голову, поручая устраивать госпитали, делать закупки в Вене и пр. Хомяков (сын поэта), присланный в помощь Черкасскому Московским славянским комитетом по делам комитета с деньгами, не выдержал. Из приятеля и почитателя Черкасского сделался противником и уехал в Москву, говоря, что нет никакой возможности подчиняться дикому произволу псевдолиберала. Черкасский ко мне заходит, и, действительно, его самоуверенности и самообольщению нет пределов. Все от него должно исходить, он не допускает ни мысли, ни воли в ком бы то ни было из подчиненных и обратился во всезнающего тирана-бюрократа. Удивительное превращение! Вот как по салонным разговорам и общественным отношениям нельзя судить о людях!

На государя жалко смотреть. Он нервен, похудел и не спит по ночам от душевной тревоги. On le con On deviendrait nerveux moins!*

14 августа

Сегодня я дежурный и еду с государем верхом к обедне. Лучшее доказательство, что я совершенно на здоровом положении. Впрочем, вчера минул 21 день после последнего пароксизма, и Боткин оказался правым, утверждая, что лихорадка моя не вернется и что я могу ею заболеть лишь в таком случае, если заново заболею. Вообще Боткин -умный, хороший и добросовестный человек. За мною он ходил с одушевлением.

Был сейчас у меня военный корреспондент «Daily News» Forbes (Macgahan, твой знакомый, расшиб себе ногу так, что останется хромым). Он пробыл в Шибке 12-е число с 5 час. утра до 7 час. вечера и прискакал сюда верхом, загнав лошадь до смерти. Он спешит в Бухарест, чтобы первым дать известие об отбитии нами 19 яростных атак турок. Я его водил и к государю, и к великому князю главнокомандующему. Он положительно в восторге от наших солдатиков, а равно и хвалит болгар. При нем до тысячи жителей и мальчиков габровских разносили под градом пуль воду нашим войскам и даже застрельщикам передовой цепи, а также и уносили раненых с полным самоотвержением.

Драгомиров едет в Кишинев (пуля попала ему с внутренней стороны под коленкой и ранила в то же время офицера Генерального штаба Мальцева, стоявшего подле генерала) и надеется, что чрез б недель будет снова в голове своей дивизии. Forbes говорит, что перед приходом Радецкого наши, расположенные в Шибкинской седловине, окруженной командующими высотами, были почти совсем замкнуты турками, поставившими батареи (две на левом фланге и одну на правом), бившие в фланги и даже в тыл защитникам укреплений. Стрелки линейных войск и бесчисленное число черкесов и башибузуков засели на деревьях и в кустах на командующих высотах в 600 и 500 шагах и били на выбор. Этому обстоятельству нужно приписать большую потерю офицерами. Forbes считает, что у нас выбыло из строя в 4 дня до 2 тыс. чел., но что потери турок несравненно значительнее. Он полагает, что своими упорными атаками Сулейман расстроил 50 батальонов, находившихся в его распоряжении. После полудня 12-го наши перешли в наступление. Стрелки выбили турок с высоты на правом фланге, а два батальона Житомирского полка два часа сряду ходили в атаку на высоты левого фланга; наконец, Радецкий взял две роты того же полка и сам повел в штыки на командующую высоту, с которой житомирцы накануне могли сбить турок. Цель была блистательно достигнута, но тут мы потеряли немало людей. Турки, вытащившие орудия на быках и потом на позицию на людях, свезли их, и когда англичанин уезжал с Шибки, он считал позицию нашу обеспеченною, а турок — отступившими в долину Тунджи. В числе анекдотов, им рассказанных, упомяну об одном: 9-го, 10-го и 11-го защитники Шибки были без теплой пищи, варить было невозможно и некогда; доставлять похлебку из Габрова пытались, но безуспешно, ибо крутой подъем на гору заставлял выливаться из котлов приготовленную пищу. 12-го стали варить за укреплениями с тем, чтобы люди разносили в котелках на позиции, но пули турецкие щелкали беспрестанно по большим котлам кухни и ранили нескольких кашеваров. Когда пули сыпались в похлебку, солдаты, не смущаясь, острили, приговаривая: «Вишь ты, как турка за нас старается, соли подбавляет». К сожалению, на другой день, то есть 13-го, турки возобновили форпостную атаку с новою яростью и послали 20 батальонов в обход левого фланга по ближайшему проходу. Подробности еще не известны, но весь день кипит яростный бой, и страшная канонада слышалась в Габрове. К сожалению всех храбрый и умный генерал Дерожинский (начальник бригады) убит. Столетов еле жив и неутомим, он очень богомолен и часто крестится. Над ним трунили, а теперь все удивляются его энергии и непоколебимому мужеству.

Захваченный в плен египтянин заявил, что сам султан в Адрианополе и приказал взять Балканы во что бы то ни стало. 15-го — день его рождения, чем и объясняется возобновление атак. 19-го будет день его восшествия, и надо чего-нибудь ожидать в этот день.

На подкрепление Радецкого посланы отсюда стрелковая бригада (Киевская) и бригада князя Имеретинского из Сельви. Последняя может придти сегодня вечером (14-го), а первая — 16-го. На наследника вчера не возобновляли нападения, а турки укреплялись. Я боюсь, что все это имело лишь целью замаскировать дорогу из Осман-Базара в Тырново, куда и бросится Мегмед Али.

Фельдъегерь доставил мне, ненаглядная жинка, письмо твое от 8 августа (No 31). Не понимаю, как не получила ты еще наших телеграмм от 3-го (Адлерберга, Боткина, Нелидова и мою). Полагаю, что если бы ты получила, то упомянула бы. Много правды в том, что ты говоришь о внутреннем потрясении и о среде, в которой нахожусь. Но от этого не легче. Горько и тяжело моему русскому сердцу. Начинаю думать, что после окончания войны заветные мечты матушки нашей распространятся до такой степени, что, пожалуй, и осуществятся. Я не буду бороться против, но будет ли лучше впоследствии — сомневаюсь. Всего не напишешь, что осуждать подлежит и что на мысль приходит. Теперь же приходится сокращать мои письма, пока не установится верное сообщение.

Мольтке, говорят, осуждает кампанию, замечая совершенно справедливо, что с нашею материальною частью и великолепною армиею виноваты главные распорядители и генералы, которых у нас не заметно. Княгиня Шаховская была в Зимнице и вступила в какие-то препирательства с военным ведомством. Больные ее очень хвалят, а чиновники не нажалуются. Теперь где она, постараюсь узнать.

Тезку своего забыл поздравить своевременно. Непростительно, расцелуй его за меня. Очень тронут письмецом Екатерины Матвеевны. Вырази ей мою признательность и сожаление, что не пожил с ней в Круподерницах. Целую ручки у нее и добрейшей матушки. Обнимаю тысячекратно тебя, моя жинка, и милых деток. Да сохранит и благословит вас Господь. Твой верный любящий муж и друг неизменный Николай

15 августа

Следовало бы закончить письмо, но «сердце не каменное», и благо фельдъегерь оставлен еще на сутки — не утерпел. Вчера завтракали мы после обедни у главнокомандующего, и туда принесли две телеграммы утешительные. Одну из Николаева о подвиге парохода «Константин», вошедшего в Сухумскую гавань, защищенную турецкими броненосцами и сильными укреплениями с гарнизоном. Пароход наш стрелял по городу и спустил свои 4 миноносных катера. Тремя минами нашими взорвали или, лучше сказать, потопили большой турецкий броненосец, причем турецкие катера дрались с нашими (желая их не допустить до броненосца) на веслах. «Константин», совершив свое дело и видя, что турецкая эскадра собирается пуститься за ними в погоню, собрал свои катера и ушел без потери в Ялту, откуда и донес по телеграфу. Турки от него отстали. Другая телеграмма с Кавказа. Лорис-Меликов отбил нападение Мухтара, нанеся ему большие потери. У нас ранены храбрый Чавчавадзе и Комаров.

В Шибке продолжалась вчера стрельба. C’est du marasme militaire . Теперь необходимо принять решительные меры и перейти в наступление против Сулеймана, чтобы воспользоваться расстройством его батальонов и прогнать его одним ударом с обходным движением кавалерии к Адрианополю. Il faut absolument trapper un grand coup et l’apathie de 1’Etat-major me met au d Oh, que j’aurais voulu avoir dans ce moment 20 escadrons ma disposition. Je jure que — avec 1’aide de Dieu — j’aurais balay Suleiman et son arm — 1’unique arm qui se trouve sur la route de Constantinople!**. Иначе я опасаюсь конечного результата. Мы даем туркам время всем запастись, все сделать, все подвезти. Полк за полком вводим в дело, в перестрелку, в продолжение которой теряем массу офицеров и… лучших. Части расстраиваются, дух погибает, а турки собирают свежие силы. Каково мне тут сидеть и все видеть, все предвидеть и чувствовать свое бессилие на пользу любимого отечества. Со мною говорил сегодня долго начальник III Отделения Мезенцов, и душа изныла, слушая его отчаянные речи о будущем России, о неминуемом ее распадении!!! Ноже милостивый, да где же у нас люди, верующие в твою помощь, в силу Креста и в будущее славного православного народа!?

Я ездил сегодня на рыжем, поправившемся в Горном Студене. Христо попортил рот и Ададу, и Али. Они оба махают головой, тянут и несут. Государь пустил галопом в гору, и Али рвался всех перескакать, покрывшись мгновенно мылом! Надо будет мне самому проезжать своих коней, чтобы их снова угомонить.

Сейчас видел я уполномоченных Красного Креста и спрашивал их о княгине Шаховской. Все восхваляют ее деятельность. Она в Зимнице. После Плевно ей пришлось в один день за 2 тыс. раненых ухаживать. Доктора выбились из сил с 6 час. утра до 10 час. вечера и пошли спать, а она продолжала с сестрами перевязывать и кормить голодных раненых до 3 час. ночи.

Да будет тебе известно, что один курьер в неделю (с посылками, выезжающий в пятницу) будет направляться по-прежнему чрез Казатин. Таким образом раз в неделю ты всегда будешь иметь возможность писать ко мне, тогда как я лишен прямого сообщения.

Сегодня, в день Успения, не полагается обедня в высочайшем присутствии! Но я пойду в полевую церковь. J’ai le coeur navr apr tout ce que j’ai vu et entendu 1’Etat-major de 1’arm

Вообрази, что у нас до сих пор положительных и обстоятельных сведений о продолжающемся в Шибке бое нет. Радецкий телеграфирует кратко и желчно. Читаются телеграммы какого-то телеграфиста (с немецкой фамилией), сидящего в Габрове и передающего главнокомандующему все слухи от лиц, выходящих из боя. Третьего дня торжественно читали пред обедом у государя присланную от главнокомандующего телеграмму, в которой говорилось, что денщик такого-то рассказывает то-то, а денщик такого-то офицера — то-то. Более обстоятельные сведения доставили лишь очевидцы-адъютанты, корреспонденты и пруссак-майор Лигниц, бывший полторы сутки в деле с стрелковою бригадою и вчера прибывший в Главную квартиру. Я заметил Непокойчицкому, что когда происходит такой продолжительный и решительный бой, когда у нас выбыло из строя уже 2 тыс. храбрецов, безучастное отношение Главной квартиры [армии] и императорской странно, чтобы не сказать чего другого, того, что у меня на языке. В штабе главнокомандующего более 100 офицеров, в императорской квартире много флигель-адъютантов и генералов. Все мы готовы устроить очереди, чтобы ежедневно один из нас — или адъютанты или ординарцы — приезжали из Шибки с положительными и достоверными известиями. Затем спросил меня жертвенно Непокойчицкий: «Все узнаешь своевременно. Там корпусный командир. Он сумеет распорядиться». Оказалось из дальнейшего разговора, что, простояв месяц на Шибке, штаб не потрудился сделать план местности, тогда как у Лигница был отличный кроки. Непокойчицкий утешает, что предполагалось впоследствии начать съемку с Балкан. По отзыву Лигница и американца, положение наших войск неутешительно. Турки сидят в лесу, даже на деревьях, и осыпают пулями наши позиции и, в особенности, дорогу, ведущую на укрепления (300 сажен). Мы терпели огромные потери, а туркам (после отбитых штурмов) не наносили почти вреда. Нет причины, чтобы такое положение невыгодное не продолжалось недели! Чего легче, как прикрыть дорогу от турецких пуль. Пусть подходящие войска заберут с собою из Габрова (по пути) по одной фашине на каждого солдата. Придя на позицию, из этих фашин сейчас можно устроить прикрытый путь и дать возможность нашим стрелкам безопасно отвечать туркам и их отогнать. «Ларчик просто отпирался». Сделав это замечание, я, наконец, спросил у Непокойчицкого в присутствии главнокомандующего: «Неужели у вас нет сапер в Шибке (в армии три батальона), которые устроили бы закрытия и помогли нашим войскам делать то, что турки делают на каждом занятом ими пригорке — ложемент батареи?» Я узнал, что вечером Николай Николаевич приказал 4-й батальон сапер направить в Шибку. Давно бы. А мы 6-й день там деремся и губим войско!

Замечательно, что когда я передал Милютину странный разговор мой с Непокойчицким и выразил негодование ввиду апатии людей ответственных, Дмитрий Алексеевич (рекомендовавший Непокойчицкого в начальники штаба и даже в главнокомандующие) не вытерпел, и у него соскочило: «Неужели вы еще не потеряли надежду разбудить этого человека? Если бы я его прежде не знал за честного, хорошего человека, то, право бы, повесил собственными руками, как предателя». Факт знаменательный — прежние приятели не говорят между собою, и Главный штаб армии смотрит на императорскую Главную квартиру, а в особенности на военного министра, как на своего злейшего врага. Прискорбно, а недавно было сказано при многих свидетелях, что штабу армии приходится бороться с главными неприятелями — турками и императорской Главной квартирой!!! Если можно упрекнуть последнюю в чем, это в бездеятельности и неуместной деликатности! Безобразия управления терпимы быть не должны, в особенности тогда, когда на карту поставлены армия, честь России и все наше будущее!

Вчера, чтобы отогнать три горных турецких орудия, стреляющих с горы, покрытой лесом, по дороге, ведущей в Шибку, вместе с рассыпанными в лесу засеками и ложементами — турецкими стрелками — мы потеряли 50 отличных офицеров и 800 нижних чинов: из Волынского и Житомирского полков, посланных в атаку. На другой день утром Радецкий должен был отозвать наших, так как оказалось, что ни пищи, ни патронов невозможно было доставлять на крутую гору, занять которую правильным укреплением (заблаговременно) забыли наши инженеры (адъютант Н.Н.Ласковский, инженерный офицер), чем и доставили туркам возможность обойти нашу позицию и бить безнаказанно 4 версты дороги, единственного пути сообщения нашей позиции с Габровом. Левицкий находит, что потеря эта — отличный результат, доказывающий, что у нас превосходные офицеры. Я вскипел и отвечал ему, что действительно с его точки зрения даже и то может почесться хорошим результатом, если en d перебьют всех русских офицеров и приобретут право сказать, что были отличные офицеры в русской армии, но что я и большинство моих соотечественников такого мнения разделить не можем, а что у нас сердце кровью обливается.

Заметь, друг мой, что Главный штаб армии не управляет уже войной, предоставив туркам инициативу. Вот уже две неожиданности встретил он: Плевно и Шибку. Штаб хладнокровно толкует о вероятности потери в последнем пункте 11 тыс. Опасаюсь, что третий камуфлет будет дан турками со стороны Осман-Базара, по направлению к Тырнову. Таким образом три массы турок гонят нас к Дунаю, тогда как с малым умением мы могли бы их разбить, каждую отдельно!

Сейчас тяжелый фельдъегерь (выехавший из Петербурга в пятницу) передал мне письмо твое от 6 августа (No 30), милейшая подругая моя, жинка ненаглядная. Поздненько получила ты телеграммы. Хорошо, что стало тебе стыдно (?) за твое беспокойство. Побаловала ты меня заочными ласками, так что на душе стало светлее и легче. Спасибо тебе за добрые выражения давно известных мне чувств твоих. Боткину передал твои любезности, а равно и Адлербергу. Первый дает мне изредка свои капли (в которых заключается немного хины), но не давал мне хины на 20-й день и не хочет давать на 40-й, утверждая, что старая лихорадка с корнем из меня выгнана и не может вернуться.

Вижу по письму, что Тюренька тиранствует по-прежнему. Пора в руки взять его. Зачем это ты сидишь за письмом до 2-х час. ночи? Для меня несравненно лучше будет, если ты сократишь письма, да рано ляжешь и вдоволь выспишься, как ни радостны мне длинные письма твои. Неужели днем не успеешь написать? Видно время распределено неудачно.

2-я дивизия (Имеретинского) уже в огне. Слухи о числе татар преувеличены, их всего 25% в полку, что законом допускается. Убедительно прошу тебя моим именем денег на христиан балканских не собирать, как о том просил тебя Демидов. Вообще столько же сначала, — когда все хорошо шло и когда я мог устроить сам весь Восточный вопрос, бывший у меня в руках, меня старались затушевать, обессилить и оттеснить на задний план, — столько же теперь, когда наделали бездну глупостей — политических, военных и административных, когда уронили в грязь знамя, которое я столько лет один держал высоко, когда испортили, может быть, навсегда (не дай Бог) положение наше в Турции и даже среди христианских населений, стараются ссылаться на меня, упоминать обо мне и пр., очевидно, с заднею мыслью сделать из меня «козла отпущения»{50}. Некоторые из зависти, большинство — из эгоизма и ради легкомысленного, но себялюбивого отношения к делу, а враги отечества и всего русского -из явного и верного расчета постараются по окончании войны свалить все на меня, пожалуй, несмотря на совершенную мою невинность, на отсутствие логики и последовательности! Многим у нас, а в особенности иноземцам, было бы весьма выгодно обратить на меня неудовольствие народное, «злобу дня», поколебать мою репутацию и доверие ко мне соотечественников, очернить и сделать невозможным мою дальнейшую деятельность. Бог с ними! Зная свет, я ничего хорошего не ожидаю и на «князей» века сего не рассчитываю. Пусть оставят меня в покое и дадут пожить мне на просторе с тобою, милейший друг мой, и детками нашими, насладиться семейным счастьем, которое я выше всего ставлю.

Что ты говоришь о крестьянской обстановке — совершенно справедливо. Куда еще с них денег собирать! Не надрывайся. Действительно трудно вести полевое хозяйство, когда внезапно приказчик, парубки и сторожа уходят на военную службу, да еще в самое горячее полевое время. Авось справимся, благо весь хлеб вывезен, а весною рабочие вернутся.

Отчеты просмотрел. Имел бы поставить разные вопросы и сделать много замечаний, но письменно это ни к чему не поведет. Расходов чересчур много: в 4 месяца за вычетом внесенного в банк и мне выданного, 12 тыс. руб. серебром! Посмотрим результат в будущем году. Теперь еще сказать спасибо управляющему нечего.

Поцелуй деточек наших. За всех вас сегодня молился. Уговори матушку быть здоровою. Передай привет мой сердечный Екатерине Матвеевне и поклон Соколову, Пелагее и Нидман. Скажи последней, что постараюсь оформить наилучшим образом для нее паспорт, но, кажется, вернее дождаться моего возвращения. Обнимаю тысячекратно.

На государя жалко смотреть — он похудел и нервен.

Твой любящий муж и вернейший друг Николай

No29

16(30) августа. Горный Студень

Вчера получил я, милейшая жинка и добрейшая матушка, письма ваши от 11 августа. Вышло на поверку, что я рассказал все подробности пройденной болезни и не скрывал ни малейшего нездоровья, тогда как вы от меня скрыли, что матушка была серьезно больна, что детки хворали и что ты, моя ненаглядная, кашляла и вовсе не была здорова. Кстати, что я еще больше тревожился бы, если бы знал вас больными. Но и теперь не легче, зная, что вы от меня скроете случающиеся невзгоды семейные. Le sentiment de s est perdu*.

Вижу, дружочек мой Катя, что ты на меня посетовала на первое письмо мое из Горного Студеня по поводу телеграммы твоей к Адлербергу. Прости, если «мораль» моя, как выражается матушка, не понравилась. Войди ты, однако же, в мое положение. Всего более на свете дорожу твоим здоровьем и спокойствием, а телеграмма твоя испугала меня мыслью, что ты расстроилась, занеможешь, пожалуй, поскачешь в Бухарест… и мало ли чего мне не приходило в голову. Вот я и написал тебе под этим впечатлением то, что пришло в голову и что прочувствовало сердце, чтобы противодействовать твоему беспокойству обо мне, желая больше всего, чтобы и впредь ты не тревожилась и заботилась о своем здоровье. Энергические выражения твоего негодования касательно «животного существования» меня заставили посмеяться и видеть тебя в эту минуту воочию. Признаюсь, захотелось тебя поцеловать!

Ты меня спрашиваешь, почему я сидел 8 часов в коляске по прибытии в Горный Студень? Весьма просто — негде было укрыться, сначала от жары, а при солнечном закате и после — от сырости, к которой я был очень чувствителен дней 20 после лихорадочного пароксизма. Слабость ног не позволяла ходить, а сидеть было не на чем. Вот я и просидел в коляске, где принимал гостей, читал книжки (твои) и ел, наконец, суп. Теперь я в строю и действии, но когда я в первый раз сел на лошадь, то руки и ноги дрожали, так я ослаб. Боткин меня подробно осматривал и говорит, что лихорадка не оставила во мне следов ни в селезенке, ни в печени, несмотря на то, что я принял около 140 гран хинина. Глухота продолжалась лишь с неделю. Ноги у меня не болят, и я не нуждаюсь ни в каких втираниях. Мяса при такой жаре ел я меньше обыкновенного. Хожу к царскому столу, и потому, да и вообще на биваке выбирать еду и питье нельзя. Что подадут, то и съешь. Ты знаешь, что я вообще не обращаю внимание на съедомое. Вот когда в семью возвращусь, тогда предоставлю вам «кормить меня особым образом». Если хинина не подействовала на матушку, то полагаю (Боткин высказывал это мнение), что приемы были слишком малы и что лечение не ведено достаточно энергично. Лучше сразу поразить лихорадку «лошадиным» средством (аллопатическим), нежели тянуть болезнь.

Скажи Коле, что я лишь потому не прислал «моему приятелю» телеграмму, что телеграфная линия занята приказаниями, которые дают войскам, чтобы лучше и поскорее побить турку.

Умолот хорош. И пшеница, и рожь полновесные. Нужно проследить, чтобы расчет, тебе представленный, был верен до конца, то есть, чтобы количество проданного хлеба отвечало предварительному расчету. Напомни Мельникову, что в Киеве агент австрийской железной дороги (я дал Мельникову карточку визитную этого гостя) предлагал мне быть нашим постоянным покупщиком и приехать даже в Круподерницы, если желаем.

Спасибо Ате, что очень обстоятельно описала день рождения Коли. Почему это она собирается меня поцеловать 1000 раз, а Мика только 100? Пусть разберут сестрицы между собой и мне объяснят такую разницу. Благодарю Мику за письмо на французском языке, но должен сознаться, что удивился множеству грамматических ошибок. Жаль, что письмо Леонида написано небрежно, с пропусками, недописками и орфографическими ошибками. Пора ему писать так, чтобы можно было разобрать, что он старший и большой мальчик.

Весьма признателен добрейшей матушке за ее милое письмо, заключающее дорогие подробности о нашей дорогой и несравненной. Нехорошо лишь то, что валиде* все хворает и от меня скрывала о состоянии своего здоровья.

Хитрово вернулся из Сербии, куда он вызвался отправиться, чтобы устроить четы (банды) с помощью своих старых битольских знакомых. Назначили генеральным консулом в Сербию Персиани, хотя я возобновил предложение перевести его. Хитрово, по обыкновению, много нашумел, но мало сделал и сцепился с Черкасским, который ему сказал, третьего дня, qu’il le consid comme fou*. Виделся Хитрово с канцлером и Жомини в Бухаресте и отзывается, qu’il les a trouv tr raisonnable cette fois-ci et que le chancelier lui a fait des excuses de ne l’avoir pas nomm a Belgrad**.

Церетелев дает не весьма утешительные сведения из Сербии. Лишь чрез месяц сербы могут перейти границу (вот что значит пропустить благоприятное время и спохватиться поздно), а тогда нам пользы будет мало. Теперь именно было бы необходимо угрожать Нишу, Софии и тылу Осман-паши со стороны Сербии.

Принц Карл прибыл сюда вследствие телеграммы пригласительной великого князя главнокомандующего. Ему хочется самому командовать румынскими войсками и чтобы отряд Зотова, действующий совместно с румынами, был ему подчинен, соглашаясь взамен быть под командою Николая Николаевича, как только он сам примет начальство над войсками, сосредоточенными под Плевно. Завтра будет готов румынский мост у Карабин (выше Никополя), но уже перешли (кроме 12-ти бывших уже с нашими перед Никополем) 6 кавалерийских полков и 6 тыс. пехоты с артиллериею. Завтра будет готов мост, и перейдут две пехотные дивизии. Принцу Карлу подчиняются наши войска — корпуса Зотова и Криденера, и первый будет пока исполнять должность начальника штаба при принце Карле. Главная квартира последнего будет перед Никополем к стороне Плевно в Брилане. Удивленная Россия узнает, что после потерпенных неудач (легче было бы после успеха) два русских корпуса подчинены принцу Гогенцоллернскому, бывшему поручику прусскому, который взял к себе советником и помощником полковника Гальяра — французского военного агента. Два иностранца, на нашей службе не находящиеся, будут посылать на смерть доблестных русских людей. Мы как бы в глазах публики, не посвященной во все тонкости соображений, признали неспособность своих собственных генералов. На замечание мое мне возразили, что дело поправится тем, что как только наступит решительная минута действий, сам главнокомандующий явится под Плевно и примет тогда начальство и над румынскими войсками. Как бы то ни удался этот маневр, qui sent s’escamotage et conserve un caract louche , но впечатление в России и за границею уже будет произведено. Прибыв сюда вечером около 8 час., принц Карл сговорился с государем и главнокомандующим и выехал на другой день в 2 часа.

У наследника все тихо, только небольшие стычки. У Шибки третий день ничего нет. Это же затишье подтверждает Непокойчицкий. Около Казанлыка заметно даже отступательное движение турок. Рождается предположение, что Сулейман переводит куда-нибудь в иное место свои главные силы — или к Ловче, ближе к Осман-паше, чтобы совокупно с ним напасть на наш правый фланг, или же, подав руку Мегмеду Али, обходит наши позиции слева на Беброво и т.п. Во всяком случае и то хорошо, что атака собственно на Шибку совершенно отбита. Орловский полк, бравший эту позицию у турок, остался бессменно 7 дней и четверо суток без пищи теплой в укреплениях, не дрогнув ни на минуту. Солдаты громко говорили, что не выйдут из завоеванного укрепления и что если турок одолеет, то пусть войдет (укрепления и погреба были минированы динамитом), «мы все взлетим на воздух вместе с турками, но никто из нас не сдастся и не уйдет!». Вот дух армии, вот самоотвержение геройское русского простолюдина, верующего в Бога, царя и Россию! С таким народом людям добросовестным и умелым можно чудеса делать. Каково мне, глубоко проникнутому сим убеждением, видеть, как штаб и Главная квартира теряют бодрость, дух, надежду, голову и думают лишь, как бы кончить самими же ими испорченное дело, не заботясь о будущем, о чести армии, о славе России! Вообрази, даже некогда воинственный до крайности Нелидов (помнишь, как мне приходилось с ним и, в особенности, с его супругою спорить прошлою осенью: он хотел войну, а я предпочитал устроить мирно) пришел ко мне вчера, стараясь убедить, что необходимо безотлагательно заключить мир на каких бы то ни было условиях, ограничив Болгарию Балканами и не требуя себе ничего, лишь бы избегнуть осенней и зимней кампании. Никто не отдает себе больше отчета о трудностях поздней кампании, если главная турецкая армия опять ухитрится затянуть войну. Но я спросил Нелидова, как может он (после всего, что он доказывал в прошлом году) избрать минуту наших неудач, чтобы советовать нам просить у турок мира, как милостыню, отказавшись раз навсегда от нашей исторической роли на Востоке и от покровительства христианам. Мы не прочь от мира и желаем его, но не ценою достоинства России и нашего унижения, которого ничем нельзя будет выкупить и которое разразится внутренними бедствиями для России. Александр Иванович подал мысль обратиться государю к императору австрийскому и просить его содействовать прекращению войны! Два месяца тому назад мы гордо отвергали участие других держав, а одной неудачи достаточно, чтобы заставить нас преклоняться пред этими же державами, которым мы уже достаточно объяснили, что если они желают скорейшего мира, пусть заставят турок обратиться к нам с предложениями. Я сказал Нелидову, что пусть кто хочет заключает мир другим путем с турками, но я никогда не соглашусь принять участие в унизительных переговорах. Базили тоже раскис. А канцлер, в предположении, что на зиму война приостановится без всякого решительного в нашу пользу результата, собирается вести переговоры о мире с кабинетами в течение зимы!

Веллеслей вернулся, пробыв с женою около 10 дней в Лондоне{51}. Счастливец! Он привез мне поклон от Салисбюри. Уверяет, что королева и Дизраэли миролюбивы, но что общество английское крайне враждебно настроено: тори за то, что мы бьем турок, виги — что даем резать христиан, взявшись их защищать. Все будто бы желают войны с нами из-за Константинополя, и последние неудачи наши возобновили веру в силу Турции и надежду на ее возрождение. Англичане нас убеждают (!) вести решительную войну и, одержав победы, доставить возможность побудить турок к миру еще в нынешнем году. Английский кабинет опасается, что в будущем ему уже невозможно будет оставаться нейтральным. Все убеждает нас, что нам необходим быстрый успех, а штаб Действующей армии спит, и на Кавказе бездействуют. Все собственными руками портим. Одна надежда на Бога, он не оставит верующий русский народ, ополчившийся за крест и окруженный изменниками, крамольниками, эгоистами, себялюбцами! Напрасно называешь ты моим идеалом Карновича*. Увы, он далеко от мною желаемого и не выкупает качествами человеческими недостатков характера и ума! Ты достаточно меня знаешь, чтобы не ошибиться в понимании чувства и принципов, руководящих мною в жизни.

Мне Веллеслей не смел говорить угрожающие вещи, зная, что я тотчас же отвечу как следует, но другим он сказал, что в Англии готовят 60 тыс. войск, да еще из Индии хотят привести 50 тыс., в случае, если мы будем угрожать Константинополю. В обществе и в публике очень возбуждены против нас, в театрах требуют, чтобы играли «Боже царя храни», чтобы всякий раз освистать, а затем заставляют играть турецкий гимн, покрывают его аплодисментами. Бедная Мария Александровна и английский союз! Шувалов никогда не доносил, что до того дошло общественное настроение, а обязанность посла употреблять все средства для противодействия дурному направлению и для приобретения своему отечеству благорасположения публики и людей с весом. В Англии еще недавно была русофильская партия. Шувалов уцепился в одного Дерби вместе с графинею, и вообразил, что достаточно. Судя по всему, вывожу заключение, что нам нужно во что бы то ни стало кончить войну до ноября. Теперь Англия к войне не готова, но приготовится к весне. Теперь парламент закрыт, все разъехались и будут поглощены охотою до поздней осени. Но в декабре агитация против нас усилится и может принять угрожающие размеры, когда пред Рождеством или тотчас после соберется краткая сессия парламента. Все должно быть нами покончено до этого времени. Главнокомандующий этого не понимает, но государь, кажется, разделяет это мнение.

Скобелев с отрядом занял хорошую позицию в 10 верстах от Ловчи и укрепляется. Я имел случай видеть его письмо к отцу. Весело читать — так он не сомневается, что побьет врага, так разумно и энергично готовится, так доволен своими солдатами, высоко ценя достоинство русского воина.

Что меня более всего смущает, это несостоятельность нашей администрации. Везде воровство, неумелость, грубость, необразованность и стремление выслуживаться, угождать начальникам и лишь на глазах высших показываться. Уполномоченные Красного Креста (Муравьев и др.) убедились, что госпиталь в Павлове был образцовым, точно так же как и другой госпиталь в Беле, пока лишь государь там был и навещал больных! Как мы уехали — уход за больными изменился, и их почти не кормили, а деньги Красного Креста оставляли в своих карманах, когда их выдавали в помощь к средствам госпитальным. Муравьев привез в один из них табак опорто, коньяк и пр. для офицеров и зашел на другой день спросить у самих раненых, раздали ли им приношение Красного Креста. Оказалось, что нет и что смотритель отправил все это в свой склад на хранение! Нужна еще трость Петра Великого!

Я прихожу в уныние, глядя на бессмысленное расхищение местных средств Болгарии. Эта богатая страна могла бы прокормить легко не только всю нашу армию, но и двойное число войск. А между тем предвижу, что нам придется голодать, да еще, пожалуй, и болгар мы поморим с голоду. Траву великолепную не косили вовремя и не делали сенных запасов. Хлеба на 3/4 полей остались не снятыми или были бестолковым образом употреблены на корм кавалерии и лошадей обозов и парков. Теперь осталась одна кукуруза, сбор которой должен начаться на этих днях. Верх стеблей кукурузы (сладкий) употребляется в Америке на корм лошадей. Плод кукурузы мог бы быть употреблен в пищу войскам. Никаких мер не употребляется для обеспечения за нами этого последнего источника продовольствия (останется лишь рис в долине р. Марицы, но надо еще туда дойти), несмотря на мои вопли и предостережения. Теперь за это было взялся князь Черкасский, так же жалующийся на бездействие штаба. Время проходит в разговорах, подавании записок, справок и пр., а ровно ничего не предпринимается.

Предвижу, что неумелое ведение войны, неудовлетворительность администрации, а, главное, опасность вмешательства Европы, которое могло быть предупреждено лишь быстротою действий и успехов наших, принудят нас заключить мир с Турциею на условиях весьма умеренных, совершенно иных, нежели предполагалось в Плоешти. «Игра не стоила свеч», а в особенности драгоценной русской крови. Придется ограничиться постановлениями конференции с добавком разве вознаграждения нам за издержки. Мне не хотелось бы приложить свою подпись к подобному договору, то есть такому, который не изменил бы существенно положения христиан в Турции и России на Востоке. Но предвижу, что чем неблагоприятнее будут обстоятельства, тем более захотят, чтобы я вел переговоры с турками, предоставив потом Горчакову хорохориться на европейской конференции и ссылаться, что он не мог ничего лучшего добыть, потому что генерал Игнатьев «мол, сделал уже уступки туркам!».

Сейчас дали знать, что Мегмед Али прислал парламентера (со стороны наследника), имеющего сообщить что-то важное самому главнокомандующему. Его везут сюда. Посмотрим.

Вурцель (он страдает аневризмом и… Черкасским) выпросился в Россию и едет чрез Казатин. Ему передаю это письмо вместо фельдъегеря. Обнимаю вас тысячекратно. Целую твои ручки, бесценная Катя, и ручки добрейшей матушки. Вам теперь скучнее будет без Екатерины Матвеевны. Благословляю деток. Твой любящий муж и верный друг Николай.

No 30

Без дневника

No 31

20 августа. Горный Студень

Мне довелось сопровождать государя в госпиталь, расположенный за противоположною нам (по отношению к оврагу) частью дер. Горный Студень по направлению к Плевне в версте от нашего бивака, видеть и разговаривать с раненными под Шибкою — орловцами и брянцами. Что за молодцы и что за славный и разумный народ наши солдатики. Все только об одном и думают, как бы поскорее выздороветь и вернуться в бой «против турки», к полку, к товарищам. Тужат о смерти генерала Дерожинского, отзываются с удивительным великодушием о враге, хвалят храбрость «братушек» — болгар и уверены в конечном успехе. Я спросил одного из раненых солдат Брянского полка, почему больше раненых и убитых в Брянском полку, стоявшем дальше от турок, нежели в Орловском, отбивавшем штурмы и стоявшем несравненно ближе к неприятелю. «А вот я объясню вашему превосходительству, — отвечал бойко бравый солдатик, оказавшийся унтер-офицером, хохлом, отчасти только исправившим свой оригинальный выговор, но сохранившим неподдельный малороссийский юмор, — турка глуп, он стрелять не умеет, значит, не целится, а положит ружье на руку и цидит, не разбирая, рассчитывая, что пуля виноватого сама найдет. Англичанин его снабдил славным ружьем, он и бьет из него больше и втрое скорее нашего. Ну и выходит, что ближнего-то минуют, а в заднего попадет сдуру. Выпустит рой пуль, ну и напятнает наших без разбора, куда угодит». Рассказчик тут же сослался на товарищей, и все подтвердили. Многие прибавили к тому: «Он боится «ура!», да штыка, и хотя и лез молодцом на штурм, но больше из лесу и с деревьев палит. На чистом месте да подойди он поближе, ему против нас никогда не устоять».

С интересом раненые расспрашивали меня, «доподлинно ли убит турецкий паша, который все егозил на белом коне и понукал своих идти вперед»? Один из раненых добавил: «Артиллерист наш взялся ссадить этого пашу и ловко на него наметил; я сам видел, как попал, и тот зашатался на своем коне». Я утешал моих собеседников, что паша точно убит, что они имели дело с лучшими турецкими войсками, которые 4 года учились драться у черногорцев, герцеговинцев и т.п., что таких солдат у турок уже нет, что набирают теперь дрянь, с которою такие молодцы, как они, всегда справятся. Солдатики были очень мною довольны и весело отвечали на мои пожелания видеть их поскорее в рядах их славных полков. Говорят, что 8 чел. уже выпросились из госпиталя в полки, хотя и не совсем еще оправились. Чего нельзя предпринять с таким народом? От сестер милосердия солдатики в восторге и беспрестанно обращаются к сестрицам. Самый бездушный человек преклонится перед самоотвержением этих женщин и девушек, не брезгающих никаким трудом, неутомимо исполняющих свои трудные обязанности с улыбкою и мягкою рукою, заставляющих забывать страдания и мысленно, душевно переноситься в другую сферу, вспоминать о семейной обстановке, о милых сердцу…

Вчера ездил я верхом на рыжем на освящение болгарской церкви, расположенной на противоположной стороне оврага близ бивака главнокомандующего. Служил отец Никольский, священник главнокомандующего, протопоп (болгарский) систовский и два бедных болгарских священника из соседних деревень, спасшихся от турецкого ножа. Церковь каменная, но иконостас не существует и заменяется самыми бедными литографированными и лубочно раскрашенными краскою изображениями Спасителя и Богородицы и некоторых святых. Ни сосудов церковных, ни Евангелия, ни креста, ни колокола, ни облачений. Черкесы, сожители болгар, не позволяли им освятить церковь. Воспользовались присутствием русских, чтобы довершить дело. Церковь освятили, а иконостас и церковные принадлежности дарует государь.

Государь сам приехал к литургии. Теперь, пока мы будем стоять в Горном Студене, церковные службы будут исполняться в новой, болгарской церкви. Умилительное было зрелище, и минута торжественная для того, в особенности, кто вникает в смысл и последствия совершающегося. Мне приходило на мысль, неужели и эту церковь, освященную в присутствии русского царя, отдадим мы на произвол турецкой администрации и черкесов, как пожертвовали в прежние войны массами болгар и как недавно ради экспедиции Гурко, оказавшейся бесцельною, доставили случай туркам истребить огнем и мечом всю долину Тунджи с христианским населением в 100 тыс. чел. и множеством церквей, обращенных ныне в груду камней. Так как твой облик и мысль о тебе со мною неразлучны, то я, стоя в болгарской церкви, невольно перенесся за год назад, и виделось мне другое освящение, но в твоем присутствии, нашей константинопольской госпитальной церкви. Сколько воды утекло с тех пор и какая разница в обстановке и душевном настроении!

Вчера около полудня государь был встревожен известием, что Осман-паша вышел с значительными силами из Плевно на левый фланг 4-го корпуса, в то время как Мегмед Али оттеснил аванпосты наследника и передовой отряд 13-го корпуса (с потерею у нас до 400 чел.). Опасались, что Зотов не был при войсках, так как его потребовал накануне к себе в Карабию принц Карл. Вместе с тем поджидали возвращения из Шибки Непокойчицкого. Государь тотчас приказал трем флигель-адъютантам ехать в распоряжение Зотова для доставления его величеству известий. Баттенберг, Веллеслей (английский агент) и все иностранные офицеры (три пруссака, два австрийца, швед и даже японец) отправились туда же. Сергею Александровичу с Арсеньевым было приказано государем тотчас же отправляться в Белу и оттуда к наследнику. Оказывается, что позиция, которая была выбрана и укреплена (Поп-Киой) со стороны Эски-Джумы и Шумлы для обороны 13-го корпуса против предполагавшегося наступления Мегмеда Али, никуда не годится. Ею командуют со всех сторон высоты, и наследник должен был отказаться принять сражение на избранной заранее позиции, решившись отвести главные свои силы за дефиле Карабунар, представляющее несравненно большие выгоды для обороны меньших сил против более многочисленных. Вот как у нас все делается легкомысленно. Позицию выбрал по карте Ванновский, а на месте ее укрепил Дохтуров, считавшийся доселе одним из лучших офицеров Генерального штаба и состоящий помощником начальника штаба. Дохтуров храбр, но, оказывается, с «придурью» (toque) или своеобразным взглядом на предметы.

Перед обедом пришло утешительное известие, что две стремительные атаки Осман-паши отбиты Зотовым, успевшим возвратиться. Осман понес большие потери и, надеюсь, удостоверился, что наши позиции (укрепленные) крепки. Наследника оттеснили немного. Из Рущука также было произведено нападение (8 батальонов с кавалерией и артиллерией), но которое было отбито. Я разъяснил государю причину одновременных атак со всех сторон 19-го. Это — день восшествия на престол Гамида, и паши хотели отличиться. Вероятно, лживые телеграммы принесут победные вести в Константинополь, несмотря на неудачу попыток.

Я тебе писал о парламентере, присланном от Мегмеда Али. Он прибыл поздно вечером 18-го, но оказалось, что, кроме бумаг относительно применения положений о Красном Кресте и жалобы на мнимые зверства болгар, у него ничего не было. Виновник мистификации был ни кто иной, как наш знакомый Иззет-бей, польщенный поручением, ему данным, и пожелавший подурачиться на наш счет, заставив себя везти до Главной квартиры главнокомандующего. Он тотчас заявил нашим офицерам, что мне известен и что знаком с Нелидовым и всеми членами посольства. Хотел, чтобы я к нему пошел, но я отказался, заметив, что это слишком много чести для такого мальчишки, который по возвращении к Мегмед Али расскажет, пожалуй, что я поспешил с ним свидеться и завязать переговоры. Николай Николаевич и Нелидов говорили с Иззетом, которого накормили, напоили и отправили под конвоем и с завязанными глазами обратно в повозке. Не постигаю, как можно позволить туркам нас так дурачить. Каждый парламентер будет добиваться разговора с великим князем, и мы считаем себя обязанными исполнять всякое требование иноземца!

С тех пор, как я узнал, наконец, что добрейшая матушка была серьезно больна в Круподерницах, я еще более утверждаюсь в мысли, что ей необходим теплый климат зимою и что ей надо предоставить выбор нашей зимней стоянки. Когда вопрос этот будет окончательно решен между вами, сообщите мне для соображения и соответственного распоряжения.

Жду случая, чтобы переслать тебе фотографии Плоешти, моста, Белы и пр., купленные мною у фотографа, сюда явившегося. Полагаю, что вам приятно будет получить светописное, хотя и неудовлетворительное [изображение] местностей, на которых нам пришлось прожить более или менее продолжительное время.

Увы! Прибыл фельдъегерь, приехавший уже чрез Галицию и не доставивший мне письма от тебя, моя милейшая жинка. Терпение… Надо все вынести бодро, «за вся благодаряще Господа», ибо могло бы быть гораздо хуже. Твердо уповаю, что Господь нас сохранит, соединит и дозволит отдохнуть после претерпенных треволнений душою в тихом семейном быту. Мне кажется, что я буду иметь право посвятить себя некоторое время семье и удалиться «от дел и безделья» одуревающего. То-то будет мне радость обнять тебя наяву, моя несравненная подружка, и прижать всех вас, моих милых, к сердцу!

Непокойчицкий вернулся с Шибки и отозвался «que c’ tr curieux* — точно музей ездили смотреть. По заведенному в армии порядку доложено государю, что все превосходно и благополучно, напирая на то, что дух войск отличный и что солдатики ждут не дождутся лишь того, чтобы турки снова атаковали, будучи уверены, что их одолеют. В таком настроении войск грешно было бы и сомневаться. Посылают на Шибку 1200 Георгиевских солдатских крестов. Столетов получит Георгиевский крест, и граф Толстой (бывший лейб-гусар, которого Гурко осадил) к чину представлен, ибо, командуя бригадою болгарскою, все время находился на передовой батарее и держался молодецки. Но в чем Непокойчицкий не сознался, это — в беспорядке и неудовлетворительности администрации. Солдаты голодают и могли просуществовать только благодаря неутомимому усердию болгар, бежавших со своими повозками из Казанлыка и доставлявших припасы, воду, патроны и увозивших раненых. Турки оставили лишь тысяч 10 около Шибки и Казанлыка, укрепив высоту против правого нашего фланга, но в почтительном расстоянии. Неизвестно, куда девались главные силы Сулеймана. Потери его должны быть значительны, несметное число турецких трупов валяется около наших укреплений и по оврагам. Все это гниет и распространяет ужасающее зловоние на несколько верст. Солдатики наши должны и это вытерпливать. Теперь лишь собрались сжечь эти трупы по невозможности их хоронить!

Ныне оказалось в штабе три плана Шибки, снятых нашими офицерами разновременно в масштабе двух верст — в 1829 г. (граф Киселев), в 1867 г. (офицеры Генерального штаба, ко мне приезжавшие) и при взятии Шибки. Планы эти завалялись, и у защитников их не было, да и в штабе и у государя не было, когда получались донесения и делались распоряжения. Теперь же, когда надобность миновала и после того, как мы осрамились, прибегая к наброскам (croquis) разных иностранцев, эти планы явились на свет божий. Вот и все так у нас идет. Право, руки опускаются. Все есть на святой Руси — и люди новые найдутся, лишь бы поискать своевременно, умеючи и там, где следует. А мы постоянно попадаем врасплох и думаем, что у нас ничего нет и что мы ни на что не годимся, глядя на безобразие администрации. При сшибках в Шибке замечены в рядах турок не-сколько поляков, ругавших наших офицеров. Один из них приколот в то время, как он выстрелил в упор в молоденького офицерика, лезшего на турецкую батарею, и которому он крикнул: «Куда тебе, молокосос, еще брать батареи». Утверждают в штабе, что в Плевне — венгерский легион, частью конный, частью — пеший. Румыны очень гордятся тем, что первый эскадрон каларашей, отправленный к Плевно с западной стороны, захватил 40 турецких повозок, возивших провиант войскам Осман-паши. Гика вырос и важно крутит свои усы по этому случаю. Что будет дальше? Княгиня Гика тебе писала и, не получая ответа, просит меня узнать, дошла ли до тебя ее цидулька.

Из разговоров с прибывшим адъютантом наследника я удостоверился, что его высочество продолжает командовать 12-м и 13-м корпусами лишь point d’honneur* сознавая всю нелепость и несообразность этой меры, весь риск своего положения и ужасные недостатки нашего военного управления. Дай Бог, чтобы он вышел цел и невредим! Этот опыт может в таком случае принести пользу и ему, и России. Но зачем было рисковать будущностью и ставить на карту всю царскую семью?

21 августа

Во вчерашней вылазке из Плевно участвовало 25 тыс. турок, которые начали с того, что сбили кавалериею наши аванпосты, а потом, развернувшись, атаковали левый фланг Зотова, причем передовые укрепления наши и овраг несколько раз переходили из рук в руки, и турки захватили у нас пушку, которую и увезли! С нашей стороны были в деле три пехотных полка 4-го корпуса и два батальона Шуйского полка (тоже 4-го корпуса), бывшие уже во втором плевненском деле. Сверх того один уланский (Харьковский) и один гусарский полк. Зотов поспел к делу. Но мы и тут ухитрились поставить 9 тыс. против 25 тыс., тогда как могли задавить их превосходством сил. Следовало им заманить турок подальше от Плевны и отхватить их от их укрепленного лагеря или же на плечах отступающих турок ворваться в Плевну. В противность здравому смыслу мы потеряли 600 чел. в нерешительном бою.

Я заметил сегодня Милютину и Адлербергу, что в продолжение войны этой можно, к сожалению, заметить, что мы последовательны и систематичны лишь в одном — с меньшим числом войск бороться против более многочисленного неприятеля, тогда как прежде искусством считалось умение сосредоточить на поле сражения как можно больше войск и иметь постоянное превосходство над разрозненным неприятелем.

Великий князь Николай Николаевич сам собирается в Плевно. Заметь только, что в Стамбуле и даже сам Осман-паша (по достоверным сведениям из Константинополя) не подозревали своей второй победы под Плевно и опасались, что мы только временно прекратили атаку с тем, чтобы окончательно уничтожить корпус Осман-паши. Лишь по получении газетных корреспонденций турки догадались, что нанесли нам значительный урон, и стали превозносить Осман-пашу. Вообрази, Нелидов а pris au s Izzet’a* и с ним долго беседовал. Наш стамбулец сознался главнокомандующему, что сам боится башибузуков и берет регулярный конвой, когда приходится проезжать мимо последних.

Сулейман представил в виде трофея экспедиции своей против Гурко в Стамбуле фургон Красного Креста! Турки забыли, что подписали Женевскую конвенцию{52}. Наши медики уверяют, что находят в ранах турецкие разрывные пули, несмотря на Петербургский протокол, о котором так много и долго шумело наше Министерство иностранных дел.

Сейчас тяжелый (я его зову — милый) фельдъегерь доставил мне письмо твое от 13 августа, бесценный друг (No 33, кажется, перескочила через номер), с приложениями. Письмо ledy Salusbury интересно. Поддерживай эту переписку. Любопытно, что будешь ты отвечать Lison. Скажи ей, что мы от мира не отказываемся, его желаем, но просить нам его нельзя. Мир должны предложить нам турки на условиях, могущих быть нами принятых, и тогда война тотчас прекратится. Видно, она совсем с турками незнакома, если воображает, что можно rendu Ste Sophie au cutte chr sans aller pr Constantinople pour mettre le couteau la gorge des ulemas, sophtas et tutti quanti*.

Очень радуюсь, что матушка поправляется. Поблагодари А. Т. Решетилова. Заявление возвращаю для отсылки. Не понимаю, что за недоразумение произошло между Алексеем Павловичем (братом) и банком. Я послал записку брату с просьбой переговорить с банком в Петербурге и предупредить на будущее время потери времени и денег. У нас все затрудняется формальностями. Конечно, если бы знать, что я поеду в армию и на такое продолжительное время, лучше было оставить тебе формальную доверенность на все случайности. Тебя затруднили бы, но деньги не пропадали бы даром. Я опасался первого, а «наше везде горит» в нынешнем году. Неужели А. Т. Решетилов тебе привез все 14 тыс. в Круподерницы? С твоих слов иначе понять нельзя. О неудовольствии его на Мельникова я давно догадывался. Жаль, что град не пожалел Круподерниц! Направление Леонида меня очень огорчает. Неужели он не понимает, что и солдатом нельзя быть безграмотным и не хочется ему быть образованным, как все его окружающие? Опасаюсь за перерыв нашей корреспонденции, хотя пишу по-прежнему с каждым курьером. Жду от тебя отзыва о времени прихода моих писем по разным путям и о соглашении с Зуровыми. Скажи спасибо от меня Мике за прилежание.

21-го

Государь спрашивал меня вчера, успокоилась ли ты насчет моего здоровья, так как по России распустили преувеличенные слухи о моей болезни. Я ответил, что ты всегда была так благоразумна и рассудительна, что, конечно, успокоилась совершенно. Заставляю себя сокращать письма мои к тебе, моя бесценная жинка. Бумаги мало, и путь неверен. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки. Целую детей и их благословляю. Соколову и сожительницам мой поклон. Три целых месяца минуло, что мы расстались. Мне показалось это время годом. Никогда не думал я, что нам придется так долго жить врозь. Не дай Бог повторения! Твой любящий муж и неизменный друг Николай.

Вчера турки снова сделали попытку пробраться в Габрово через проход Зелено Древо, но были отбиты Якутским полком.

Мой конюх Христо заболел лихорадкою. Le beau* Христо — тоже.

No 32

23 августа. Горный Студень

Когда-то получу я теперь, бесценная жинка, ненаглядная Катя моя, письмо твое! Надеюсь, что ты в этом отношении подвергнешься меньшим лишениям, нежели я, потому что продолжаю посылать с каждым фельдъегерем, прося каждого лично опустить конверт в почтовый вагон в Белостоке. Жду с нетерпением результата твоих переговоров с Зуровыми. Нахмурился я было, когда приехал последний фельдъегерь без строчки от тебя, но прибегнул к обычному средству — помолился, да вытащил из портфеля твой портрет и стал в него вглядываться. Мало-помалу лицо оживилось, разрослось в натуральную величину, глаза — светлые, глубокие, стали смотреть прямо мне в глаза, заискрилась как будто улыбка на губах, точно что-то сказать хотела, стало мне весело, отрадно на душе, и я улыбнулся и перенесся я воображением и сердцем в другой мир, в иную обстановку… Бивачный мой сосед князь Меншиков ворвался в мой сарай с каким-то глупым рассказом, и я слетел как бы с воздушного шара на грязный болгарский двор, окруженный навозом и дохлятиной. Поспешно спрятал я свою драгоценность, но видно глаза мои еще тебе улыбались и были полны впечатлениями, потому что мой неожиданный собеседник остановился на пороге и посмотрел на меня удивленно.

Вчера Ульянов предложил мне отправить что-нибудь в Казатин с отъезжающим через час офицером казачьим. Я воспользовался им, чтобы отослать в Круподерницы накопившиеся бумаги и книжки, облегчив тем мой портфель и фуру. Бумаги, не разбирая, положи в стол или мой ящик. Потом все разом разберу. Казачий этот офицер пробудет с месяц по делу в России и затем вернется к нам сюда. Он берется все, что ты пожелаешь, привезти, ибо везет целый вагон вещей казачьих. О дне своего отъезда обещался телеграфировать (из Киева) для доставления в Круподерницы. Распорядись. Не худо бы прислать нам чайку, да теплые вещи Ивану и Дмитрию. О Дмитрии я уже писал в Петербург матушке (фуфайку, тулупчик и чулок), но не знаю, исполнят ли.

У меня скоро ни листка почтовой бумаги, ни конверта, ни железного пера не будет. Если хотите, чтобы я писал, пришлите или спишитесь с Петербургом, чтобы оттуда с фельдъегерем выслали. Оно проще.

Турки напугали смертельно румын наводкою моста в Силистрии. Третьего дня в полночь принц Карл и Братьяно сообщили главнокомандующему донесение префекта местного, уверявшего, что мост будет готов сегодня и край разорится наездом черкесов и пр. Оказалось, что действительно турки стали делать приготовления мостовые и даже наводить мост, вероятно, с целью демонстрации для отвлечения наших и румынских войск. Чтобы не заслужить обвинения, что мы отдаем в жертву черкесам наших союзников, и оградить наши запасы, один из полков 26-й дивизии был повернут в воскресенье из Бухареста к стороне Силистрии. Вечером получено известие, что турки разводят мост, и Гика стал менее желт. Оказывается, что войска Сулеймана до того расстроились атаками на Шибку, что он переформировывает их, а мы даем ему на это время, сидя здесь — как и везде сложа руки. Меня бесит, что теряют золотое время и благоприятные минуты безвозвратно! Уверяют, что стрелковые батальоны и часть армии Сулеймана (уцелевшая) подвигаются к Ловче, чтобы подать руку Осману. Надо надеяться, что штаб армии проснется, наконец, и решится взять Ловчу, разделить Сулеймана с Османом и заняться серьезно взятием в плен армии последнего в Плевно.

Княгиня Мурузи (константинопольско-египетская) написала мне премилое и вычурное письмо, в котором посвятила меня в подробности своего мнимого сна и пришла к заключению, что я должен выхлопотать для нее и мужа ферму (чифлик) или даже несколько поместий в Болгарии, прежде принадлежащих туркам-беям и долженствующих вознаградить семейство Мурузи за отнятые в прежнее время Портою огромные поместья на Босфоре и пр. Премило придумано! Но исполнение невозможно прежде окончания войны, с изгнанием турок из Болгарии, а также прежде чем государь решится присвоить себе (?) все чифлики и раздать их по своему усмотрению. Это противоречило бы, во всяком случае, манифесту и потребности вознаградить и приютить болгарские семейства, всего лишившиеся. Если успех наш будет громаден, то гораздо проще, как я уже говорил мужу ее (в Унгенах), предъявить Порте имущественные документы, требуя возвращения незаконно захваченного. При случае я готов сделать возможное для поддержания тех требований, законность которых можно будет доказать. Не желая вступать в непосредственную переписку ни с одною барынею (в особенности молодою и хорошенькою), прошу тебя написать при случае княгине, что я письмо любезное и остроумное получил, но что желание мое угодить ей и быть полезным ее семейству не увлекает меня за пределы возможного и вероятного.

Монотония и скука существования в императорской Главной квартире ужасны. Отупение увеличивается в страшной прогрессии et je crains que nous ne devenions tous cr la fin de la campagne*.

Вот вкратце как проводится здесь день. Государь встает обыкновенно в 8 или в 8, и выйдя из своего домика, прохаживается с полчаса перед тем, чтобы пить кофе на балконе, забранном холстом, в сообществе графа Адлерберга и Милютина. Изредка, когда ветрено на балконе, государь сходит в общую палатку пить кофе. В это же время, иной раз перед питьем кофе, а другой раз тотчас после государь сам читает нам военные телеграммы, полученные ночью (государя будят всякий раз) и рано утром. Чтобы услышать эти вести, все (почти, кроме встающих поздно) стараются быть в это время в столовой палатке и попасться на глаза государю при его прогулке. Впрочем все приходят, когда вздумают, в столовую пить чай и кофе. Вставая раньше всех, я пью чай дома, занимаюсь и затем в 9-м часу отправляюсь в столовую. Несколько раз государь меня требовал на балкон для доклада чего-либо или сообщения мне бумаги, известия секретного свойства. Во время чая граф Адлерберг и Милютин прочитывали государю телеграммы, выписки из газет и местные сообщения. Иной раз призывают Гамбургера для чтения дипломатической экспедиции. Затем все расходятся до завтрака, кроме дежурных (генерал-адъютантам приходится дежурить на 4-й день). Между кофе и завтраком государь принимает доклад — Милютина, Адлерберга или Мезенцова. По воскресеньям обедня в 11-ть. Иной раз смотр проходящим войскам. В 12-ть все собираются в столовую на завтрак. Около государя садятся Милютин и Суворов, а когда главнокомандующий и Непокойчицкий приезжают завтракать (через день), то их сажают по сторонам около государя, а Милютин и Суворов за ними. Адлерберг сидит на месте хозяйки — против. Около него Werder и Bertolsheim или же начальник проходящих частей. На втором месте слева около Werder’a нахожусь я обыкновенно. Когда Bertolsheim’a нет, то Werder садится направо, а я налево около Адлерберга. Государь очень мил, приветлив и деликатен, но когда идет бой и ожидаются решительные известия, несмотря на удивительное умение брать на себя и ничего не показывать, беспокойство и томительное нервное опасение тяготят над всеми. У нас два записных шута — Emile Witgenstein и Сологуб. Ils ne tarissent pas, surtout le premier, bien souvent au d de leur propre dignit personnelle*. Анекдоты иной раз скабрезные, а зачастую площадные, сыплются, и Витгенштейн удивительно изобретателен в этом отношении. За завтраком подают суп и мясное блюдо с зеленью, картофелем и пр. После завтрака все снова расходятся. Государь занимается у себя, принимает доклады, которые не успели доложить до завтрака и пр. Около 4-х ложится спать, а около 5 — верхом или в коляске едет к раненым в госпитали или совершает прогулку на бивак и т. п., большею частью в сопровождении дежурных и 6 казаков конвоя. В 7 час. обед тем же порядком, но с музыкою Преображенского полка, играющею великолепно. Подают суп, мясное блюдо (редко рыбу или пирог) с зеленью, жаркое и сладкое. После последнего блюда за обедом, точно так же как и за завтраком, государь вынимает папироску и командует: «Вынимай па…», а все хором отвечают «…трон», что служит разрешением закурить папиросы, сигары и курить. Разговоры общие, шутки, а иной раз чтение телеграмм и выписок из газет (Адлербергом) тут бывают. Затем государь выходит пред дом под навес, садится на кресло, а мы — кто сядет на прилавок, кто на табурет, поблизости, а кто разговаривает с товарищами, стоя в свитской группе в нескольких шагах от государя. Пробыв с четверть часа, самое большое с полчаса на воздухе, государь идет в свой кабинет заниматься, а публика расходится (кроме дежурных, остающихся в столовой палатке или около дома). После зари в 9 аса все собираются пить чай, и государь выходит. Садятся в таком же порядке. Когда Сергей Александрович (великий князь) с нами, то он садится против государя и разливает чай его величеству и ближайшим лицам (его высочество и мне всегда наливает). Другие сами себе разливают из чайников, расположенных по столам.

Граф Адлерберг дочитывает t de Havas, выписки из разных иностранных газет и пр., а государь читает сам громко все военные известия, которые можно сообщить свите. В 10 час. — поздно в 11-ть — все расходятся по палаткам спать. Когда я не дежурный, я не прихожу к вечернему чаю из опасения простудиться при возвращении на мой бивак. Принимаю у себя в палатке посетителей и старюсь лечь спать в 10, потому что при чуткости моего сна не дают мне спать собаки, куры, петухи, лошади и свиньи, окружающие мою палатку и нередко даже проникающие в нее. Расскажи деткам, что на этих днях какой-то странный шум меня разбудил, и я увидел у самой кровати своей… свинью (Катичке это очень понравится), поднявшую мордою своею полу моей палатки и усердно рывшуюся в земле со свойственным ей хрюканьем. Несколько дней тому назад писал я преспокойно в своей палатке, вдруг чуть не у самого уха пронзительно ослиный рев. Смотрю, осел просунул ко мне голову и приятно помахивает длинными ушами. Оказалось, что этот осленок прикормлен придворною прислугою и повадился ходить по палаткам просить сахару и сухарей. Избалованный и выхоленный — не по шкуре осленок!

Наконец-то добрая весть. Турки совершенно очистили Сухум, и абхазцы частью ушли в Турцию, частью покорились.

У Циммермана было несколько удачных схваток казаков с турками и египтянами. Сулейман занимается переформированием своей армии, понеся потерю тысяч в 8 или 10 чел., по сведениям лазутчиков, утверждающих — что весьма правдоподобно — что мы отбили у турок охоту ходить на штурмы и что Сулейман принимал энергические, принудительные меры, чтобы посылать вперед своих подчиненных.

Оказалось, что под Плевно наша потеря значительнее (до 1000 чел.). У нас утешаются мыслью, что Осман отбит, понеся потери в 3 тыс. чел. Но я нашего солдатика одного за 100 турок не променяю. Любопытен один эпизод плевненского боя: солдатик из поляков ранил в упор турецкого полковника и крикнул товарищу, чтобы пособил захватить его в плен. Турок крикнул на нашего солдатика по-польски: «Мерзавец, слышу по твоему выговору, что ты, как и я, поляк, как тебе не стыдно стрелять в меня за москалей?» Солдатик в ответ заколол своего земляка. Вообще нашим приходится зачастую встречать в рядах турецких людей, отлично говорящих по-русски, черкесов, поляков…

Сию минуту атаковал князь Имеретинский со Скобелевым турок, принудили очистить город и отступить на позицию, с которой их снова сбили. Успех полный, подробности неизвестны еще.

Когда Непокойчицкий удостоверил, что войск у Радецкого пред Габровом достаточно, 2-я дивизия Имеретинского, бригада 3-й дивизии (под командою моего корпусного товарища Вадима Давыдова) и Киевская стрелковая бригада Добровольского получили приказание идти чрез Сельви к Ловче. Скобелев, стоявший в 10 верстах от Ловчи (у Какрина) — бригада пехоты с бригадою казаков — давно просил атаковать, ручаясь за успех. Но так как рисковать на этот раз не хотели ничем, то направили к Ловче все войска, поименованные выше, поручив атаку Имеретинскому, который, сговорившись со Скобелевым, составил проект нападения. Атака должна была начаться в субботу или воскресенье, но Имеретинский испросил позволения отложить ради утомления войск и произвел ее в понедельник в 3 часа утра.

Государь опасался и тревожился, тем более что опять пришлось нам начинать предприятие в понедельник (атака на Плевно вторая была в понедельник, что усиливало суеверие). Скобелев, нет сомнения, принял деятельное (даже главное) участие в деле. Еще ночью захватили они командующую высоту на фланге турецкой позиции, что заставило неприятеля очистить город и перейти на другую укрепленную позицию непосредственно за городом. Наши, поставив артиллерию на высотах, пошли в обход. Дальнейшие подробности узнаем часа через 3. Но в 8-м часу получена телеграмма из Главной квартиры Зотова, поздравляющая с победой.

Завтра или послезавтра начнутся решительные действия против Плевно. Главная квартира главнокомандующего переходит за р. Осму (в Раденицу), а государь, желая быть поближе, приказал нам переходить завтра же на р.Осму в дер. Чауш-Махале. Стоянка там будет незавидная — простой бивак. Но едва ли придется нам находиться там продолжительное время. Телеграф туда проведен, и частная переписка дозволена, да будет это вам известно, а равно и то, что раз в неделю фельдъегерь (тяжелый) непременно проезжать будет в армию (а не из армии) чрез Казатин. Чрез Белосток (Гродно) фельдъегеря проезжают, кроме того, еще два раза в неделю, а именно в понедельник и четверг. Жду вестей от вас, а пока обнимаю тебя тысячекратно, ненаглядная подружка. Целую ручки у матушки. Благословляю деток.

Твой муженек Николай

No 33

Начато 24 августа. Бивак у Чауш-Махале на р. Осме

Сегодня утром в 5 час. подняли обоз Главной императорской квартиры, а государь с главнокомандующим переехал в коляске на бивак, когда уже обоз дошел на место. Выехали они из Горного Студеня в 8 час. Не желая идти с обозом, но и также глотать пыль в свите за конвоем, я отослал фургон свой в 5, встав в 4 (даже прежде), а сам переехал в коляске в 7 час. утра и прибыл до государя за часа полтора (без пыли, столь вредной для глаз моих. Ты усмотришь из этого, что я послушен, себя берегу). Мы расположились биваком, не переходя р.Осму, в долине которой у подошвы крутых высот находится дрянная деревня болгарская Чауш-Махале. Тут есть и несколько турецких дворов разоренных. Для государя и ближайшей свиты разбили палатки под тенью деревьев на довольно живописном бугре среди курятников, свинарен и сукновален большого болгарского двора, откуда довольно изрядный вид на долину р. Осмы, заросшую деревьями, и на бивак конвоя, поставленный у подошвы бугра. Выбора большого здесь нет — дома бедны, грязны и низки, хуже тех, которые в Горном Студене. Я поместился относительно лучше других на довольно обширном и чистом болгарском дворе, возвышающемся над всею деревнею. Вот приблизительный план моего расположения: [Рисунок 2 со стр. 237]

Мне очистили было болгарский домик (лучший во всей деревне). Но первая комната — кухня без окон с освещением через двор, а вторая — темная и сырая, освещенная лишь одним самым миниатюрным окошечком. Я оставил домик на черный день — на случай дождя, грозы, нездоровья, а предпочел разбить палатку, повернув от солнца, пыли и ветра дверью к стене домика. Около домика в двух шагах от меня поставлен фургон с палатками для людей. Болгарская семья перешла в домишко пониже и близко двухкомнатного домика. А за этим домишком сарай и дворик, на котором находятся все мои лошади. По недостатку места в деревне фельдъегеря перешли в мое соседство и разместились в сарае (для телят) и в палатках поодаль от меня на том же дворе. Их я пустил ввиду того, что протекция нужна для корреспонденции. Чертков, не нашедший нигде места, пришел в мое соседство и стал за частоколом на гумне хозяина-болгарина. Детей и домашней птицы, кошек и т.п. много на моем дворе, точно так же, как и на всех биваках моих в Болгарии. Без шума не обойдусь. Но признаюсь, что даже крик и вопль капризных ребят болгарских мне не неприятен теперь… Они мне напоминают, хотя отчасти, звуки, слышанные в Буюк-дере из нашей рабочей комнатки!

В 12 час. подали обозный завтрак, но палатка столовая не была готова, и солнце пекло нас немилосердно, предвещая или дождь, или грозу.

Тотчас после завтрака главнокомандующий со своею свитою отправился в свою Главную квартиру в Раденицу, не доходя Порадима, где стоит Зотов, то есть ближе к Плевно, около которого сосредоточивается ныне весь интерес кампании. Ждут лишь окончательных известий из Ловчи, куда направилась сильная колонна из Плевно, имевшая, вероятно, дело с Имеретинским, судя по слышанным вчера и сегодня утром пушечным выстрелам. Имеретинский донес, что героем взятия Ловчи был Скобелев, приобретший доверие всей армии. Тотчас после взятия турецкой позиции (опять потеряли мы около 1 тыс.), наученные опытом, стали укрепляться в Ловче со стороны запада, севера и юга. Я забыл тебе сказать, что с донесением о победе Имеретинского прислан был к государю Кутузов (кавалер, флигель-адъютант, бывший у нас). Он проскакал в 36 час. 100 верст, возвращаясь на Сельви, и прибыл dans un pitoyable. Le pauvre gar souffre affreusement d’un catarre d’estomac que rien ne gu

Как только положение наше в Ловче будет обеспечено и Имеретинский найдет возможным двинуться к Плевне, Николай Николаевич приступит к решительным действиям против Осман-паши, у которого, кроме кавалерии и башибузуков, 42 тыс. отличной пехоты. Предполагается на этот раз быть осмотрительнее и действовать систематически. Мы овладеем командующими высотами, сбив аванпосты и передовые части турок, поставим многочисленную артиллерию, даже осадную, уже туда доставленную, и будем громить Османа, пока атака пехоты будет достаточно подготовлена. У нас собраны будут теперь под Плевною 5 пехотных дивизий русских, три румынских и многочисленная артиллерия и кавалерия{53}. До 30 августа Плевна должна непременно пасть! Государь, по всей вероятности, захочет сам присутствовать в решительный день. Самое выгодное для турок и самое умное, что Осман-паша мог бы теперь сделать — это удрать в Софию, пока его не заперли. Если он останется в Плевне, то будет защищаться отчаянно и нанесет нам потери значительные, пока не удостоверится, что борьба немыслима. Веря в милость и благословение божие, я не допускаю мысли о третьей неудаче, которая была бы величайшим несчастием для России и позором для военачальников.

Мы надеялись, уходя из Горного Студеня, разделаться с мухами, но они нас здесь уже предупредили и вместе с комарами осаждают немилосердно.

Тотчас после завтрака обрадован был я фельдъегерем, принесшим мне от полевой почты два письма твоих, моя бесценная жинка, ненаглядная Катя. Оба они 15-го отправлены разным путем, а прибыли одновременно в одном пост-пакете! Я тебе тотчас отправил телеграмму. Надеюсь, что ты ее получишь исправно и прочтешь без ошибки. Как могли съехаться твои два письма? Слово «Белосток» на одном из конвертов зачеркнуто голубым карандашом. Это заставляет меня заключить, что Руденко вовсе не отправил в Белосток, а просто отдал на почту. Надо разузнать. Очень любопытно знать, доходят ли до тебя исправно письма мои, которые фельдъегеря отдают в Белостоке в почтовый вагон? Разве ты не поняла из телеграммы, что я тебя приглашаю списаться с Зуровыми для приискания благонадежного комиссионера в Белостоке, что губернатору легко сделать?

Напрасно ты так утомляешь себя сбором Красного Креста. Пусть я прослыву за эгоиста, но убедительно прошу тебя поберечь твои силы для нас, твоих семейных. Притом обходы по кабакам и костелам могут повести к весьма неприятным случайностям и дерзким выходкам, которых желательно избегнуть. Хотел бы тебе рассказать достоверный факт, случившийся в Одессе с весьма хорошенькою женщиной, при которой состояли ассистентами (а у тебя в глуши и ассистентов-защитников нет) Базили и Максимов (наши), но бумаге не могу поверить описания. Век свой горевал бы я, если бы с тобою — чего Боже избави подобная неприятность (гадкая) случилась, а поручиться нельзя, когда пускаешься, да еще без аккомпанемента надежного, по кабакам и костелам. Предоставляю тебе рассказать по возвращении.

Молодец, барыня, нечего сказать, но ради Бога будь без меня осторожнее.

В Болгарии, по уверению старожилов, дождей немного бывает до октября, не так как на Босфоре. Румыны пророчат, что нынешняя осень будет сухая и продолжительная. Сирени стали вторично цвести. Давай-то Бог! Тогда мы кампанию успеем кончить.

То что ты говоришь о здоровье матушки, меня печалит. Не списались ли вы с Германом (в Париже) или с…* в Вене о гомеопате, если в Петербурге нет. Я неоднократно говорил с Германом, но он отзывался, что порядочный ни за что не бросит свою петербургскую практику.

С мыслью о вашей зимовке в Киеве свыкнулся и нахожу, что решение твое самое благоразумное. Нисколько не полагал я, что зимнее помещение обойдется дешево. Кладу на 6 месяцев не менее 9 тыс. руб., кроме экстренных расходов. Вижу, что ты отказываешься от помещения в гостинице, поручая Решетилову приискание квартиры, даже без мебели. Правда, что простая мебель и в Немиринцах после пригодится, но я хотел бы вас поместить удобно и приятно. Узнай о доме в Липках (серый, новый, кажется, хотели продать).

Прошлою зимою мы могли быть совершенно на биваке, а в нынешнюю зиму прежней отговорки нет. Надо устроиться просто, но прилично, как киевским помещикам «средней руки» подобает. Если ты распорядишься в имении по-хозяйски, то расходы могут быть [менее] значительны присылкою зимним путем на своих подводах, когда работ полевых нет и лошадям делать нечего, периодически запасов, овса, живности и пр. Следуй примеру Зичи, все имевшего в имении для стола и снабжавшегося даже в Константинополе. Сначала будут затруднения и препятствия, но раз свыкнутся в имении с мыслью — все пойдет как по маслу.

Сейчас разразился вихрь и гроза. Рвет мою палатку, и засыпало пылью. Хорошо еще, что стал тылом к полю и дороге. На юге от нашего бивака высота, с которой очень далеко видно. Государь туда отправился. Мы в одном лишь переходе от Плевны и Ловчи. Пушечные выстрелы здесь ясно слышны. Адада и рыжего с Христо посылаю вместе с царскими лошадьми вперед в Раденицу в Главную квартиру армии. Государь хочет видеть войска 4-го корпуса, которых он вовсе не встречал, благодарить отряд Имеретинского и смотреть на плевненский бой с дальней высоты, избранной для сего главнокомандующим. Но для этого решительного дня (надеются, что Осман принужден будет сдаться) еще нужно много приготовительных действий — овладение передовой позицией, постройка батарей, обстреливание или, лучше сказать, бомбардирование турецких позиций — все исполнится не в присутствии государя, ни даже главнокомандующего. Дай Бог успеха и счастья!

С Веллеслеем у меня частые политические разговоры, потому что, по-видимому, ему приказано пугать нас английским вмешательством и войною с Англиею. Ты знаешь, как я отвечаю на запугивание иностранцев! Биконсфильд дает нам понять, что, желая успехов и скорого заключения мира, он готовится к медиации, желал бы нам внушить мысль самим способствовать европейскому вмешательству, в случае перехода победоносного за Адрианополь принужден будет занять Галлиполи и нас остановить, а при продолжении войны в следующем году предвидит войну между Россиею и Англиею. Я ему отвечаю, что европейское вмешательство могло предотвратить войну, если бы Англия действовала на основании решений конференции, а не поддерживала бы заблуждения Порты своим двусмысленным поведением, что теперь другого приступа к желаемому всеми нами прочному миру быть не может, как предложение нам непосредственно мирных условий турками. Теперь, когда условия мира и предложения Порты еще вовсе не известны, даже приблизительно, действие кабинетов нейтральных бессмысленно, не имело бы твердой почвы и повело бы лишь к продлению войны поддержанием иллюзий «помочь Турции». Кабинеты могут принять соответствующее участие в установлении европейского мира, когда Россия придет с Портою в соглашение установлением общего основания — pr de paix*.

Достоинство государя и русского народа не может допустить иного пути для мирных переговоров. Мы не желаем войны с Англиею, а долго и неустанно искали соглашения, возможного по самым понятиям. Мы исчерпали все средства, чтобы избегнуть столкновения, и наша совесть чиста. Англия нам заявила условия, на которых она соблюдает совершенный нейтралитет, и указала на то, что она считает британскими интересами в Турции. Мы ответили, что принимаем эти условия и не дотронемся до этих интересов. Чего же им дальше требовать и желать? Мы дошли до крайних пределов предупредительности. Неужели царского слова и письменного обязательства канцлера недостаточно? Если нас вечно будут подозревать, то отношения международные становятся невозможными, и мы в свою очередь имеем полное право видеть в каждом действии и слове Англии коварство, двусмыслие и желание нас обмануть. Англия должна судить о степени нашей добросовестности по тому, как мы выполнили то, что обещали касательно английских интересов. Она не имеет никакого права предрешать вопрос в отрицательном смысле, ни добавлять ныне к условиям, изложенным в депеше Дерби новые. Поступать иначе — значило бы высказать крайнюю недобросовестность (mauvaise foi — 1’expression, que j’ai employ и простое предвзятое желание искать с нами ссоры и войны. В последнем случае нам ничего не останется, как ожидать хладнокровно обнаружения замыслов Биконсфильда и его партии и принять нежелаемую войну, как нечто неизбежное, предопределенное свыше. Веллеслей был очень озадачен такою постановкою вопроса и заметил мне, qu’il lui semble que nous prenons trop la l un conflit avec l’Angleterre qui peut ruiner la Russie selon la remarque de Beaconsfield**.

Я тотчас ответил, что мы думаем об этой печальной случайности не легкомысленно, а как люди правые, отстаивающие правое дело, твердо, хладнокровно, без какого-либо задора, с сознанием, что это — народное несчастье, но с упованием на Бога. Что касается до мнения Дизраэли, то я считаю его крайне легкомысленным и позволяю себе быть противного убеждения. Россия потерпит много, но не лопнет, не поддастся и выдержит до конца, тогда как Англия — богатство и сила которой основаны на промышленности, производительности и торговле — разорится и лопнет прежде нас. Мы бедны Англия богата, следовательно, риск на ее стороне, она потеряет войною несравненно более нас. Россия — страна земледельческая, производит почти все, что ей нужно, и остановка внешней торговли отзовется лишь неприятно на высших, образованных, изнеженных классах. Сбывать наши произведения и получать то, что нам [нужно], будем мы через Германию и даже, надеюсь, Австрию. Тогда как останови торговлю Англии хотя на три месяца, производство уменьшится, везде появятся гревисты{54} и неудовольствия, банкротства и социализм, революция более страшная, нежели та, которой нам угрожают англичане (Веллеслей намекнул на это слегка). Так как английский агент много стал говорить о могуществе флота британского, о богатстве финансов, о недостатке у нас денег и пр., то я развил ему в виде любезного, откровенного и совершенно частного разговора ту же тему, которая так поразила Салисбюри в Константинополе во время предварительных бесед наших до открытия конференции. Я старался доказать que le jeu ne vaut pas la chandelle, que l’Angleterre mettra en cause de tr graves int r pour les beaux yeux d’un gouvernement qui n’est pas viable. Je lui ai dit que j’aurais voulu #234tre d du parlement — si la querre entre nos deux pays — pour tra sur le banc des accus aux applaudissements de la majorit du peuple anglais, un minist qui, sans etre provoqu sans l des int directs du pays, l’aurait lanc dans une entreprise ruineuse, risqu et d peut- par caprice personnel ou entra irr Si j’ anglais j’aurais saut la gorge de celui qui oserait affirmer que les int britariniques sont identiques avec ceux des sauvages, qui massacrent les populations chr et les bless que leur combent sous la main. Verser le sang anglais et d l’argent de la nation britannique pour maintenir les chr sous le joug de ces barbares est une entreprise ingrate, honteuse et indigne du r que la Grande-Bretagne a jou dans le monde civilis

Я доказал Веллеслею, что мы вовсе не так беззащитны, как он думает, и что нужны только решимость и энергия у кормила, чтобы мы могли жестоко отметить Англии, если она вступится за турок с оружием в руках. За каждое русское судно в Балтийском море с льном, пенькою, салом, дровами и мукою мы будем захватывать и топить десятки судов английских с золотом, опиумом и чаем в океанах, Китайском и Индийском морях. Американцы снабдят нас судами и воспользуются войною, чтобы захватить мировую торговлю в свои руки. Колонии английские и индийские берега беззащитны и богаты. Они будут разорены. Против флота мы выставим нашу береговую артиллерию и сотни миноносцев под руководством отважных моряков, доказавших на деле, что все для них возможно. В Индии много недовольных туземцев, а английские власти и журналы пропагандировали в течение многих лет, что Россия хочет захватить Индию (хотя никто и никогда об этом и не думал), что Россия завоевательна, честолюбива, враждебна Англии (вместо того, чтобы пояснить, что мы друзья, имеем тождественные интересы и отстаиваем права человеческие в Азии) и придвигается постепенно к пределам Индии. Таким образом, ложною политикою Англия сама подготовила себе опасную почву. Я повторил в заключение, что позволяю себе надеяться, что благоразумие, логика и сознание собственных интересов восторжествуют в Англии над туркофильскими увлечениями и дозволят нам идти рука в рука, как того искренне желают государь и все наши благомыслящие люди. Не сомневаюсь, что Веллеслей кое-что сообщит из моих длинных рассуждений Биконсфильду и Дерби. Но остановит ли это ход событий? That is the question*. Сомневаюсь, что слова мои, доходящие чрез Веллеслея, будут иметь влияние. Оно должно производиться ежедневно, ежечасно нашим представителем в Англии на все слои общества, что требует знания, деятельности, чувств самоотвержения и любви к родине, сознания достоинства России. Ты очень хорошо знаешь, обладает ли этими свойствами наш посол и шевельнет ли он пальчиком там, где не замешан его личный интерес. Он, говорят, не скрывает своего злорадства в предположении, что наши военные неудачи поведут к правительственным переменам в его смысле, et que la politique moder то есть преклонение перед иностранцами, rinira par triompher***.

Забыл совершенно, что отправляю письмо по почте, и не могу себя отучать думать с тобою вслух.

Бертолсгейм подошел ко мне сегодня с вопросом:

«Vous ne m’avez pas encore exprim votre satisfaction relativement #224 notre attitude favorable vos int dans la question polonaise (fermeture de la Di cause de l’adresse){55}. N’est-ce pas cette attitude est bien autre que celle que nous avions il у a 10 ans?». Я ответил: «Je ne puis que vous f d’avoir enfin discern vos v int qui dans les affaires polonaises devraient toujours identiques ceux que nous d

Он кислосладко улыбнулся en abondant, bien malgr lui, dans le m sens**.

25 августа

Государь вчера и сегодня беспокоился, ибо идет бой на нашем левом фланге с третьего дня. Против Владимира Александровича вышло из Рущука до 15 тыс., вытеснивших было наших с позиции у Кади-Кёй, но наши подкрепления (4 батальона) выбили снова турок, взяли у них орудие и, понеся потери (30 убитых и более 100 раненых), заставили их вернуться в Рущук. Против наследника выступили очень значительные силы, в то время как происходившие против Шаховского (со стороны Боброва и Осман-Базара) демонстрации турок принудили наши передовые отряды отступить после жаркого боя и огромных потерь (наших) на главную позицию за р.Лом у Облавы, где стоял Дризен с 17-ю батальонами и 3-мя кавалерийскими полками.

Вчера утром бой длился целый день, турки были отбиты, позиция осталась за нами, но потери должны быть немалы. У турок были превосходные силы. Положение цесаревича незавидное, и за ним подкреплений нет. Каково государю! Лейб-гусары приходят уже 28 августа в Горный Студень.

Завтра я дежурный, и государь со всею свитою едет в Главную квартиру главнокомандующего. Полагаю, что решительная атака на Плевно не будет ранее 27-го. Обоз наш остается здесь, и предполагается, что вернемся ночевать сюда.

Меня очень беспокоит здоровье батюшки, с тех пор (вчера), как я узнал стороною, что он был болен и приобщался св. тайн, скрыв от меня и то, и другое. Уверяют, что он теперь оправился. Знаешь ли ты что верное про здоровье бесценных родителей?

26 августа

Сейчас (6 час. утра) едем к стороне Плевны, которую сегодня будут обстреливать до 400 наших и румынских орудий. Вероятно, атака окончательная последует послезавтра. Государь едет налегке, то есть оставив все здесь и предполагая вернуться сюда. Помоги Боже русскому оружию. Завтра, может быть, отправлен будет фельдъегерь прямо с позиции, а потому тороплюсь закончить на всякий случай письмо, чтобы не оставить тебя без строчки: за государем не угонишься, он всюду найдет письменные принадлежности.

Сегодня годовщина Бородина и Варшавы — дай Бог, чтобы это было хорошим предзнаменованием. Обнимаю тебя тысячекратно, подруга ненаглядная, бесценный друг мой Катя. Благословляю и обнимаю детей. Да сохранит вас Господь. Целую ручки у добрейшей матушки.

Княгиня Шаховская со своими сестрами в Булгарени в госпитале, приготовленном для плевненского сражения и находящемся в 5 верстах отсюда.

No 34

29 августа. Бивак у Раденицы

Три дня провели мы на позициях у Плевно, приезжая в Раденицу лишь ночевать, так что я не имел ни минуты времени взять перо в руки, бесценная жинка, милейшая и ненаглядная подруга моя Катя. Сегодня ничего решительного не предпринималось, и потому мы пробудем утро здесь в ожидании известий от главнокомандующего, оставшегося вблизи позиций наших. Спешу сим воспользоваться, чтобы побеседовать с тобою и продолжать мой ежедневный отчет.

Прежде всего благодарю вас за любезные письма ваши от 18 и 19 августа. Твое письмо от 18-го передано мне одновременно с письмом матушки (в 2-х разных пакетах) вчера утром, а последнее — от 19-го — вчера же вечером. Я теперь совершенно успокоился насчет нашей корреспонденции и, пожалуй, останусь в выигрыше, ибо могу получать ваши весточки ежедневно. Жду известия, получили ли вы исправно и во сколько времени мои письма. Верно сказала ты, моя милейшая, дорого обходится нам нота Андраши{56}. Забывают, что я предпочитал мирно доконать Турцию или улучшить положение славян, и многие самым несправедливым образом обвиняют меня в войне, которую вести не умели. Дали бы мне распорядиться, я бы показал, как с турками и ладить, и воевать можно. Какой это граф (молодой) Тышкевич, ты написала? Не тот ли, который в Андрушевке?

В 9-м корпусе (под Плевно) много поляков ранено. Наши соседки-польки очень будут рады за ними ходить. Ты припомнишь, конечно, что я тебе предлагал с самого начала, в Киеве, устроить больницу в Немиринцах. Надо прежде всего определить бюджет и удостовериться, что мы можем за дело это взяться и не осрамиться. Если сбор будет удачный, лучше употребить средства на месте, чем отсылать в общий склад, где, как капля в море, все исчезает.

В Главной императорской квартире стали опять поговаривать, что если война продолжится на зиму, то двор переедет в Киев и что государь туда приедет. Не сомневаюсь, что если бы пришлось войскам стать на зимние квартиры (чего Боже сохрани), то мы вернемся на зиму до весны в Россию, но сомневаюсь, чтобы государь уехал при осенней кампании, то есть до ноября.

Я давно уже не на курином бульоне и ем, что дают за высочайшим столом, соблюдая лишь некоторую осторожность. Пить же бульон, который ты рекомендуешь, можно варить лишь дома.

Как бы хотелось мне посмотреть на тебя, когда ты растянулась, как бабочка, на качелях! 500 руб., высланных тебе матушкою, следуют в возврате мне от Сергея Ивановича за выданные мною здесь 500 его сыну Сергею, служащему в артиллерии. Начальник станции в Белостоке не отдал фельдъегерю [письмо], а просто [сдал] на почту, судя по конверту. Видно, ты еще не списалась с Ольгою или Александром о приискании в Белостоке верного человека — комиссионера.

Сейчас меня известили, что государь едет на позицию. Должен отложить дневник мой до следующего раза. Pour vous mettre au courant de la situation*, скажу лишь, что Плевна второй день уже окружена со всех сторон нашими войсками. Батареи наши громят турецкие укрепления, но Осман отвечает пальбою, прячет пехоту в оврагах и выжидает решительного штурма, не изъявляя намерения сдаться или бежать. Сегодня вечером Имеретинский и Скобелев штурмовать будут высоты, граничащие с юга Плевненскую котловину. Цель атаки — воздвигнуть батареи на высотах, господствующих над турецкими укреплениями и селением. Все зависит от результата этого предприятия. Наши потери до сих пор небольшие. Румыны держатся изрядно. Мы всякий день с 6 час. едем на позицию, а в сумерки возвращаемся назад.

Обнимаю вас тысячекратно, благословляю детей. Целую ручки добрейшей матушки. Будь здорова, моя ненаглядная, и люби меня, как я тебя люблю. Твой муженек Николай

No 35

Начато 31 августа. Кончено 2 сентября. Бивак у Раденицы

Вот 6-й день, как мы живем на позиции, и я не имею полчаса времени, чтобы отдохнуть душою в заочной беседе с тобою, мой друг бесценный, милейшая Катя моя. Хотелось бы вам сообщить добрые и веселые вести, но, как вы увидите из дневника, который постараюсь продолжать, начиная с 26 августа, мало нам утешительного… Наследник, хотя и бросил свою позицию на р. Ломе, но не переходил за р. Янтру, сосредоточил свои войска и приготовился встретить ожидаемое наступление Мегмеда Али. Главная квартира его высочества в Дольнем Монастыре, впереди на 15 верст от Белы; впереди сего последнего селения на высотах устроены укрепления. Недостаток этой укрепленной позиции, что она растянута и потребует много войск для обороны.

Около Шибки турки постреливают на наши позиции, но дня два тому назад стали стрелять гранатами и поставили на одну из своих батарей мортиры. Этот огонь может вырвать много жертв из рядов наших храбрецов. У Шаховского от Осман-Базара и Елены турки ограничиваются демонстрациями, но я продолжаю ожидать, что главное нападение на Тырново будет произведено именно с этой стороны.

Под Плевною операции затянулись, Осман держится храбро, искусно и упорно. Все усилия наши не привели еще к желаемому результату, несмотря на то, что турецкая армия окружена и что плевненские укрепления были бомбардированы 5 дней сряду. Подкрепления подходят; и со 2 сентября начнет переходить Дунай гвардия (стрелковая бригада). Вот вкратце положение дел на европейском театре военных действий.

26 августа я был дежурным, равно как и сегодня (приехавший князь Радзивилл дополнил число дежурных). В 6 час. утра в казенных экипажах поехали мы чрез Булгарени в Раденицу, где стоит Главная квартира армии. В Булгарени расположен парк и госпиталь на 1000 раненых и больных. При нем находится княгиня Шаховская. Не имев возможности, будучи в свите государя, посетить ее на пути к Плевно, постараюсь свидеться на обратном пути. Хлопот и дела будет много у наших доблестных сестер милосердия: кроме массы раненых, в войсках, стоящих без палаток несколько суток сряду на позиции, в сырости, под палящим солнцем и дождем, вдали от воды и варимой пищи развиваются весьма естественно и быстро лихорадки и кровавые поносы.

У румын, более слабых, менее кормленных, хотя более привычных к климату, под Плевною в течение недели 1000 больных отвезено в госпитали.

В Раденице пробыли мы часа два в ожидании известий с позиции, так как огонь с наших батарей был открыт с 6 час. утра, а также от наследника, о котором весьма справедливо сильно беспокоился государь ввиду настойчивого наступления на р. Лом турецкой армии. До с. Раденицы проведен полевой телеграф от Главной квартиры наследника в Кацелево на р. Черный Лом. Прежде чем пуститься к Плевно, надо было знать, в каком положении находится наследник. Судя по телеграммам, полученным в это время и потом в 8 час. вечера по возвращении в Раденицу, положение было незавидное не только для наследника российского престола, но и для всякого простого генерала. Передовые войска наши должны были уступить напору турок, понеся потери значительные. Дризен, оборонявший позицию на р. Ломе у с. Облава с 17-ю батальонами и 3-мя кавалерийскими полками, после 12 часов упорного боя против самого Мегмеда Али, руководившего войсками, высланными из Разграда, должен был оставить позицию, ибо войска были изнурены, понесли огромные потери, а дождь, шедший два дня сряду, до такой степени испортил дороги, что нельзя было подвозить заряды, патроны и продовольствие. Наследник выразил опасение, что дальнейшее наступление Мегмеда Али отрежет его от Владимира Александровича, стоящего у Пиргоса, под Рущуком, и намерение отступить за р.Янтру, перенеся Главную квартиру свою в с.Бела. Три сына царских в войсках, которые подавлены многочисленным неприятелем, умерщвляющим всех отсталых и раненых! Наследник, принужденный отступать и терпеть поражение от Мегмеда Али! Можно себе представить, что происходило в эти минуты в царской душе. Как тяжело было его сердцу и какие тягостные думы теснились в голове! Тошно было смотреть на нервное, напряженное выражение лица, силившегося под притворным спокойствием скрыть волнение душевное. Зная меня и мой образ мыслей, ты поймешь, что и мне было нелегко, хотя я был внутренне убежден, что телеграммы написаны под первым впечатлением и влиянием окружающих, не привыкших к бранным тревогам и весьма недовольных рискованным положением, в которое поставлен великий князь Александр Александрович. Мне казалось невероятным, чтобы Мегмед Али, которого я знаю за человека не храброго, но ловкого, умного и хитрого, пустился вразрез между двумя русскими корпусами и преследовал наследника до Янтры.

Приехавший 29-го из Главной квартиры наследника флигель-адъютант князь Долгорукий (вам знакомый) вполне подтвердил мое предчувствие. Он говорит, что если бы наследник не был поражен громадностью потерь наших войск и лежащею на нем ответственностью при ропоте свиты (ворчащей на то, что наследника оставили с двумя корпусами против 100 тыс. турецкой армии), то он не отправил бы обеспокоивших государя телеграмм. Через час после их отправки, получив более успокоительные сведения с аванпостов и из частей войск, его высочество нашел, что положение не так худо, как оно ему представлено было, и жалел, что отправил телеграмму, которая должна была встревожить отца-государя. Все отдают справедливость хладнокровию и твердости наследника.

В 9 час. утра тронулись мы из Раденицы. Часть штаба главнокомандующего (в том числе наши константинопольцы) отправилась вперед заблаговременно верхом. В Порадиме (в 12 верстах ближе к Плевно) ожидали нас верховые лошади (Адад и рыжий высланы были за сутки вместе с царскими). Оказалось, что с высоты близлежащей, на которой желали остановить государя, было ничего не видно. Мы отправились дальше по местности, где происходил последний бой при вылазке Осман-паши к дер. Згалевиче. В 2-3-х местах видны были насыпанные нами батареи и вырытые ложементы для отпора туркам. Везде виднелись следы движения больших войсковых масс. Местами едкий запах напоминал, что тут мертвые тела, теперь закопанные, и что везде разбросана падаль — лошади, быки и пр.

В сел. Порадим была Главная квартира Зотова, а теперь принца Карла. Тут же стоят наши верховые лошади, часть конвоя государя, и ночует главнокомандующий налегке со своим штабом, пока ему нельзя отлучиться от Плевны. Государь и Николай Николаевич продолжали ехать в коляске, запряженной вороною четверкою. С правой стороны, справа по три, шел конвой главнокомандующего (сотня) лейб-казаков, а слева кубанская сотня из конвоя государя. Большинство свиты село на лошадей. Образовалась самая разношерстная, разнообразная, пестрая кавалькада, скакавшая за государем вперемешку с экипажами. Я предпочел в этой сумятице и чтобы не отстать от государя ехать в экипаже; Христо вел моих коней за моей коляскою. Наши константинопольцы и князь Черкасский, в больших сапогах и вооруженный большою шашкою, гарцовали самым воинственным образом. Остановившись, чтобы поздороваться, поблагодарить и наградить гвардейскую роту, участвовавшую в ловченском деле и возвращавшуюся обратно в конвой государя, его величество нашел, что и вторая горка, предложенная ему Непокойчицким глухим для наблюдения за ходом бомбардирования, слишком удалена. Мы тут сели верхом и отправились ближе к батареям, с которых выстрелы раздавались все резче и резче. Наконец, остановились мы на высоте, поросшей мелким кустарником, в 6 верстах от с. Плевны за с. Гривицы в шагах 400 за нашею 9-фунтовою батареею. Влево от нас (смотря на Плевно) в полуверсте на одной высоте с нами была 12-ти орудийная осадная (24 фунтовая) батарея, громившая турецкий укрепленный лагерь за с. Раденец, и вправо большой турецкий редут, который наши безуспешно штурмовали во вторую криденерскую атаку. Долина отделяла нашу высоту от той, где помещалась осадная батарея, на которую злились турки и осыпали ее гранатами. По счастью, выстрелы неприятельские были тут почти безвредны для людей, хотя разбили платформы под орудиями и 36 снарядов попало на батарею в течение того времени, что мы находились на соседней высоте. Утром, когда началась стрельба и огонь турок был силен в этом направлении, много гранат разрывало в долине и за нашею 9-фунтовою (пешею) батареею. Я подобрал осколки одной из них, и Христо взялся мне их довезти. Когда мы выехали на высоту, турки уже бросили стрелять в этом направлении, обратив огонь свой преимущественно на вредившие им наши осадные батареи и на румын. Высота, на которой нам суждено было провести несколько дней сряду, находилась как раз за правым флангом расположения русских войск (корпус Криденера), и в 300 шагах вправо от нас уже стояла румынская батарея и доробанцы, ее прикрывавшие. Вид с высоты открывался прекрасный во все стороны. Прямо против нас были 4 турецкие батареи, разные укрепления и ложементы, и виднелся весьма ясно без бинокля (можно было различить отдельных людей, лошадей на коновязях и палатки) турецкий укрепленный лагерь на оконечности (к Плевне) Радековских высот. Влево стояли по высотам батареи Криденера, а далее 4-й корпус (Зотова; так как он начальник штаба у Карла, то теперь им командует Крылов, начальник кавалерийской дивизии), а в лощинах по бокам и сзади батареи, пехотные части, прикрывающие артиллерию, и резервы. Сзади турецких батарей, несколько влево виднеются другие лесом поросшие высоты и гора, прозванная нашими солдатиками «Лысою». Тут наступал по Ловченской дороге Скобелев и за ним Имеретинский. По дымкам пушечных выстрелов и стрелковой цепи можно было судить, когда подаются наши вперед и когда турки наступают. Плевно скрывалось от наших глаз высотами; надо подойти в упор на внутренний гребень высот, занятых турецкими укреплениями, чтобы увидеть селение, в яме расположенное. Турки великолепно воспользовались данными им двумя месяцами и пересеченной местностью, окружающей Плевно, они создали крепость, соответствующую вполне современным требованиям оружия дальнего боя и гораздо сильнейшую, нежели старые крепости, построенные по всем требованиям искусства и взятие которых правильною осадою может быть рассчитано математически. Овладеть таким укрепленным лагерем несравненно труднее, нежели самой сильной крепостью. Притом наши силы (наступающего) равносильны, если не малочисленное обороняющегося. Беда та, что у нас никак не хотят подходить к сильным укреплениям посредством траншей, постепенно подвигаемых вперед, чтобы сократить пространство для атакующей пехоты, а, полагаясь на неустрашимость русского солдата и следуя старой рутине, пускаются на штурм, очистив свою совесть лишнею подготовкою артиллерийским огнем, не производящим на турок, скрытых в ложементах, желаемого действия. Картина с высоты, где расположились в живописных группах императорская квартира и конвой, была великолепна. Если бы не гул пушечных выстрелов и не напряженное состояние нервов, в воздухе было так ясно и тихо, что можно бы насладиться сельским зрелищем и картинною обстановкою.

С 26-го числа ежедневно отправляемся мы утром на эту же высоту в экипажах из Раденицы и проводим в томительном ожидании, наблюдении в трубки и расспросах приезжающих из передовых частей адъютантов и ординарцев весь день. Завтрак подают от двора на той же высоте. Накрывают стол (для теплого завтрака) для государя и старших лиц (24 куверта), а остальные берут себе что попало с двух скатертей, растянутых на траве. Угощают нас изобильно. Затем вечером, иной раз после заката солнца, в совершенной темноте возвращаемся назад на ночлег в Раденицу, где обедаем в 8, в 9 и даже позже. На обратном пути многие отстают, сбиваются с пути и возвращаются лишь в 10-11 час. вечера. Случаются разные приключения: графа Адлерберга опрокинули и расшибли, Мезенцова также опрокинули, у меня раз коляска казенная сломалась, другой раз лошадь пала. Заблудился же я всего раз и то, заговорившись с Суворовым, так что мы порядочно бедствовали, а он все время ругался и смешил меня своим раздражением на все и вся.

На кургане нашем встретился я и лобызался с Зотовым, с которым виделся последний раз 26 лет тому назад. Он меня узнал лишь тогда, когда я назвался. Вспоминали мы о нашей товарищеской жизни в красносельской избе и общей артели, которою я заведывал. Принц Карл, считающийся (номинально) главным начальником сражающихся под Плевно войск, приезжает ежедневно завтракать с нами со своим многочисленным разноцветным театральным штабом и конвоем. Солдаты-румыны очень ладят с нашими и совершенно побратались на поле сражения. Того же нельзя [сказать] про офицеров румынских, завидующих, хвастающих и считающих себя за умников.

В свите Зотова находится Татищев (венский), облеченный в гусарский мундир и успевший уже получить солдатский Георгиевский крест за схватку с башибузуками, в которой он стрелял из револьвера и рубился (!) саблею. Он употреблен ныне для письменных сношений (на французском языке) с румынами, с которыми Зотов постоянно должен иметь дело и на неисполнительность которых все наши жалуются горько.

Государю подают складное кресло, а мы (главнокомандующему, князю Карлу и Адлербергу стульчики) размещаемся группами в кустах и на земле. Кто смотрит в бинокли, кто болтает, кто спит, а кто и мечтает, переносясь мысленно далеко и в совершенно иную обстановку, не замечая ничего вокруг происходящего, как будто ни Плевны нет, ни грохота пушек, ни шума ружейной перестрелки. Каюсь, что последнее и со мною случается. Ты отгадаешь сердцем, куда заносит меня, душа сердечная. Посылаю тебе, бесценный друг и милейшая жинка моя, три цветка полевых, сорванных мною на самом кургане (в долине, может быть, нашлись и лучшие). Прими их как вещественный знак моей душевной неразлучности с тобой.

26-го государь пытался приблизиться к неприятельской позиции, и мы (одни дежурные и несколько избранных лиц, а остальная свита оставалась вдалеке, чтобы не навлечь внимания турок) подъезжали к 9-фунтовой полевой батарее, слезли и подошли пешком на 15-20 шагов к левому фланговому орудию, продолжавшему стрелять. Отсюда позиция турецкая открывалась отлично. Большой редут, стоивший нам стольких бесполезных жертв, виднелся вправо, как на ладони. Непонятно, как Криденер решился повести свои войска на верную бойню (как выражаются солдаты). Редут поставлен на самом выгодном пункте и окружен со всех сторон пологими и голыми снисходящими покатостями, дозволяющими бить без промаха подступающих. Командир нашей батареи, заметив, что турки в него бьют (рано утром), поднялся на удавшуюся ему хитрость: на левом своем фланге на одной линии с орудиями поставил он несколько туров, как будто бы обозначающих амбразуры для орудий. Турки вдались в обман и некоторое время направляли все свои выстрелы в эти туры, но затем бросили и стали стрелять влево по румынской батарее и вправо против доезжавшей их осадной батарее нашей. Государю вздумалось подойти к этим турам на несколько шагов, и мы простояли тут несколько минут. Бог миловал, турки не сделали ни одного выстрела, пока мы тут были, по месту, указанному им нами самими для привлечения их огня. Не подозревали они, что царь тут стоял!

К вечеру шрапнелевую гранату (турецкую) разорвало вблизи нашего (передового кургана — их собственно три; завтракают на заднем, а переходят то на второй, то на третий — передовой) кургана, и многие из свиты услышали свист шальных турецких пуль, долетевших со стороны Гривицы. Начальник штаба Зотов заявил государю, что место небезопасное, и многие уговорили его величество отойти подалее на второй, а потом на третий курган.

27-го ездили мы осматривать главный наш резерв (бригада пехотная наша, два кавалерийских полка и два пехотных румынских полка — линейцы-доробанцы). Румыны очень представительны, хорошо одеты, высокий и красивый народ, по крайней мере, в тех частях, которые нам были показаны. Лошкарев, командующий кавалериею, поставленною на Софийском шоссе, жалуется, что кавалерия румынская (регулярная, хуже каларашей местных) удирает весьма скоро и не выдерживает гранат. Мы посетили также перевязочные пункты, на которых в эту минуту была масса раненых. Артиллерийское состязание, продолжавшееся четверо суток, не нанесло нам чувствительных потерь, но, к сожалению, убит случайно лучший батарейный командир: высунувшийся, он получил турецкую гранату прямо в грудь и убит моментально. Зато досталось поработать нашим докторам и сестрам милосердия (Георгиевской общины — все их хвалят чрезвычайно) вчера, сегодня (1 сентября) и третьего дня, когда раненые приносились к ним тысячами.

Вместо того, чтобы смотреть на укрепленную позицию плевненскую, как на крепость, и выдержать систему поражения неприятеля постепенным выдвиганием батарей и ведением траншей (скорой сапы), главнокомандующему захотелось поднести Плевно государю 30-го, и был решен штурм, назначенный в 3 часа пополудни. Одновременно должны были атаковать: Скобелев — 7 редутов, отделяющих его от гребня, с которого он мог бы командовать турецким лагерем и Плевною; 4-й корпус — редут, против нас находящийся, и турецкую укрепленную позицию, охраняющую подступы к Плевне с этой стороны; 1-я бригада 5-й дивизии (многострадальные полки Архангелогородский и Вологодский) со стороны Гривицы большой редут, о который разбились усилия Криденера. Румыны двумя колоннами должны были атаковать тот же редут с других сторон — северной и северо-западной. Диспозиция не была выполнена в точности, потому что турки с утра напали сильно на Скобелева, стараясь сбить его с высот, которыми он овладел накануне. Завязался жаркий бой, и по дымкам можно было видеть, что то турецкая цепь подается, то наша одолевает. Скобелев, которому посланы были значительные подкрепления, бился целый день, удержался и взял три редута с огромными потерями в людях. Бой этот увлек бригаду 4-го корпуса, которая тоже не дождалась назначенного часа. Il у a eu un d sur tout la ligne*. Видя это, Зотов, бывший у 4-го корпуса, начал атаку в 2 часа. Три раза полки дивизии Шалашникова бросались с удивительным самоотвержением и настойчивостью на редут, представлявший четырехярусный убийственный ружейный огонь. Наши доходили до рва, усеяли своими трупами все скаты и подходы к турецкой позиции, но не могли перейти ров (глубокий, а наших не снабдили ни фашинами, ни лестницами и т.п.). На правом фланге две атаки нашей бригады и румын были отбиты турками, сунувшимися даже преследовать оступавших и дорого поплатившимися за эту дерзость.

Мы прибыли с государем на позицию в 11 час., и пушечная и ружейная стрельба уже кипела по всей линии. Густой туман заслонял окрестность в течение целого дня и разрежался лишь по временам мелким, частым и едким дождем, промочившим нас насквозь. Состояние атмосферы испортило великолепную картину боя,, разгоравшегося на протяжении нескольких верст пред нашими глазами.

Вскоре после прибытия нашего на позицию отслужен был отцом Ксенофонтом молебен в разбитой за третьим (задним) курганом палатке. Все усердно молились за царя и за дарование нам победы. Впечатление, производимое церковным пением под аккомпанемент кипевшего вблизи боя, а в особенности, коленопреклонною молитвою о даровании победы православному воинству в виду сражающихся, было глубокое, потрясающее. Но Бог не соизволил принять нашу молитву по грехам нашим. Вместо победы одушевленные войска поднесли государю страшную весть, что у нас выбыло из строя более 10 тыс. чел. (6 тыс. раненых были доставлены на перевязочные пункты). Румыны же потеряли около 2 тыс. Горько и больно было смотреть на нервное волнение доброго царя, высидевшего на кургане до совершенной темноты в упорной надежде, что порадуют его, наконец, приятною вестью. Когда прискакали с левого фланга сказать, что Киевская стрелковая бригада (4 батальона) потерпела такой урон, что могли составить из остатков один лишь батальон, и что генерал Добровольский (славный командир, рвавшийся на войну) убит, государь прослезился.

Отбитая от редута 1-я бригада 5-й дивизии засела в ближайшем к нему овраге и стала тянуться по нем. То же сделали с другой стороны румыны. Стрельба замолкла по всей линии, темнота, усиленная туманом, нас окружила непроницаемым покровом. Вдруг прискакал казак с известием (впоследствии оказавшимся ложным), что 1-я бригада отступает вправо от нас и что башибузуки или турецкая кавалерия пробираются долиною, выходящею между нашим курганом и осадною батареею. Так как турки в течение 5 дней могли с точностью определить положение Главной квартиры, то казалось возможным, что они хотят воспользоваться обстоятельствами, чтобы ударить непосредственно на нас. Главнокомандующий и принц Карл разослали всюду своих ординарцев с приказанием войскам окапываться на занятых ими местах и в ожидании разъяснения обстоятельств остались ночевать на кургане под прикрытием конвоя своего и вызванного из резерва батальона Ингерманландского полка. Государь же сел в экипаж и со своею свитою и конвоем отправился с некоторою осторожностью обратно. Путь освещался факелами, а казаки скакали около колясок и помогали нам не сбиваться с пути. Я был в этот день на своих лошадях и доехал благополучно, посадив фельдъегеря (оставшегося без повозки) на козлы. Я забыл сказать, что в числе эпизодов дня самый замечательный для нас был тот, что чрез полчаса после наступления нашего на турецкие укрепления, то есть в 3 часа, уже не было у нас в резерве более одного полка. Имеретинский и Зотов пустили все в дело. Первый прислал сказать, что его обходят турки и что без подкреплений ни он, ни Скобелев не могут держаться, а Зотов прислал флигель-адъютанта Милорадовича убедительно просить, чтобы ему отдали Ингерманландский полк. Настала минута раздумья. Николай Николаевич хотел было послать два батальона полка, оставив лишь один батальон под рукою. Но это было бы очень рискованно, и Зотову отказали. Обошлись без подкреплений в 4-м корпусе. Ты можешь себе представить, как всем нам тяжело было возвращаться на бивак.

31-го утром государя порадовали известием (доставил его Чингис, посланный часу в 7-м от государя в 1-ю бригаду осведомиться о действительном положении дела), что в ту минуту, когда мы уезжали, наши и румыны выскочили из оврагов и произвели внезапную атаку на редут, которым и овладели, ибо турки тотчас выбежали, когда увидели, что обойдены. Флигель-адъютант Шлиттер, только что принявший Архангелогородский полк, пал славною смертью, взяв знамя полковое в руки. Он первый вскочил на бруствер редута и водрузил на нем знамя, но в это время пуля прострелила ему голову. Солдаты ревели, вынося своего командира, который умер через 36 часов на перевязочном пункте. Перед атакою, увидев Фуллона (полковник из походной канцелярии), он справился о государе и сказал: «Я непременно поднесу сегодня его величеству редут, нам предназначенный», и сдержал свое слово.

31-го я был дежурным. Погода была сносная, хотя свежая. Мы просидели на передовом кургане с сжатым сердцем, следя за ходом горячего боя на дальних высотах, окаймляющих с юга Плевно. Осман-паша, чувствуя, что Скобелев грозит ударить в его ахиллесову пяту, направил свои главные силы против нашего крайнего левого фланга. Скобелев дрался целый день, отбил пять атак, но шестая была ужасна — с фронта и обоих флангов заходили превосходные силы турок (для нас это было ясно видимо по данным линиям), и потеряв три наших орудия, захваченные в турецком редуте турками, Скобелев должен был отступить на несколько верст шагом, в большом порядке, потеряв 2/3 наличного состава своей пехоты (до 9 тыс. пехотных людей). Вообще в два дня из зотовского отряда выбыло из строя не менее 20 тыс.{57}.

1 сентября, когда мы отправились снова на позицию, нескончаемая вереница легко раненных (большею частью в левую руку, но также в правую, в ноги и в голову) тянулась по дороге пешком в перевязочные пункты в Булгарени, где их должны были накормить и перевязать прежде отправления в Систово и далее. На колонну раненых слишком в 3 тыс. чел. было только несколько болгарских подвод для усталых. Тяжело раненных и офицеров отправили в фурах и повозках. Никаких средств не хватает на такое громадное число раненых. Черкасский находится все время на позиции у перевязочных пунктов и распоряжается отправлением раненых. Люди тащились бодро, весело, группами и по-одиночке. При проезде государя они выстраивались в две шеренги, прикладывали здоровую руку к козырьку и кричали «ура!». Чудо-богатыри хвалят Скобелева, ругают все остальное начальство, говоря, что «они ведут нас зря на бойню, а тот сам все высмотрит и лезет вперед». Солдаты верят, что Скобелев неуязвим и заколдован.

Весь день прошел спокойно. Наши батареи изредка постреливали, а турки даже не отвечали. Взятый на правом фланге редут вооружили 4-мя румынскими орудиями. Скобелев занял укрепленную позицию у Ловченской дороги. Турецкие войска (так виднелось с нашего кургана) сосредоточились за Плевно южнее селения. Начались гадания: кто говорит, что у турок зарядов не хватает, кто ожидал перехода их в наступление, многие надеялись, что Осман-паша собирается уходить, но никто уже не думал, что он сдастся. Досадно было видеть, как главные деятели штаба главнокомандующего после прежней самоуверенности упали духом и говорили ни о чем другом, как о невозможности удержаться на позициях (даже Зотов) и необходимости отступить.

Прежде атаки (3-й) Плевно Левицкий делал рекогносцировку (не подъехав ни разу, несмотря на настояния Скобелева и других, достаточно близко под выстрелы) и заявлял, что нашел место для 300 орудий, которые разгромят Плевно. Я ему заметил тогда, что «надеюсь, что воздержатся теперь от бесполезных и кровопролитных штурмов». Он отвечал утвердительно, выразив мысль, что они и бесполезны ввиду предположенного им размещения батарей. Кто ответственен, наконец, за плачевный исход предприятия — войска, исполнившие святой свой долг, или ведущие их неразумно в бой?

Сейчас (2 сентября) получил я твою телеграмму и милейшее письмо от 22 августа. Спасибо тебе, бесценный друг. Но я недоумеваю по поводу твоего запроса о направлении твоей корреспонденции. Видно не получила ты моих писем, где я подробно указывал на необходимость снестись с Зуровыми для высылки писем в Белосток, где они передаваться будут фельдъегерям. Не хотелось бы мне, чтобы мои письма затерялись (ибо я продолжаю дневник mes risques et p и, в особенности, чтобы вы остались без вести от меня. Пользуясь услугами Чингиса, отправляю тебе телеграмму.

Взяли турецкого офицера, который говорит, что у Османа осталось всего 35 тыс. и что он нуждается в продовольствии. Мы останемся около Плевно выжидать на укрепленных позициях. Ночи холодные, и я перебрался в болгарский домик. Притом в комнате меньше мух. Днем солнце печет немилосердно. У меня, как и у многих, кожа с лица слезла, и губы растрескались.

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю детей и благословляю. Тысячекратно обнимаю тебя, моя ненаглядная жинка, и да сохранит вас всех Господь Бог. Твой любящий муженек и верный друг Николай. Буду ожидать результата твоих решений в Киеве. Пора вам приискать зимовья.

«Претерпевый до конца той спасен будет!» Много приходится мне вытерпевать теперь (когда дела идут нехорошо по вине других) незаслуженных нареканий, изветов, лживых и коварных инсинуаций; но я не теряю надежды, что придет время правды и истины. И на нашей улице будет праздник. Сегодня я был в тягостном и мрачном настроении духа (ты знаешь, что мне это несвойственно), но внезапно проник в мою каморку солнечный луч в виде трех твоих писем, поданных фельдъегерем чрез решетку моего окошечка. Я просиял, и хандра пропала. Письма эти, подруга моя дорогая и милейшая Катя, от 23-го и 26-го за NoNo 39, 40 и 41. Слава Богу, переписка наша возобновилась! Большое спасибо и тебе, и добрейшей матушке, и милым деткам за их строки. Хотел бы отвечать вам тремя коробами, но и так совестно, что письмо будет длинно. Согласен с тобою, что Мику надо учить отдельно. Не признает ли Иван Иванович полезным водить на некоторые предметы Леонида в школу или в приготовительный класс военной или гражданской гимназии, если соревнование ему нужно? Не понимаю, как телеграмма моя могла тебе подать надежду, осуществление которой мне кажется очень отдаленным. Гвардия прибывает, и государь не захочет с нею расстаться.

Иной раз сентябрь и часть октября очень хороши в Киевской губернии. Понимаю, что тебе тяжело расстаться с Круподерницами. А мне еще тяжелее, что я там не был с вами и не буду до следующего разве года. Спасибо Вурцелю. Я буду писать с фельдъегерями, не иначе. Помни, что тяжелый фельдъегерь (выезжающий по средам из Петербурга) едет всегда на Казатин, к сожалению, обратного нет.

Меня едва не послали к Осману в Плевно уговаривать сдаться. Не состоялось это потому лишь, что турки стали стрелять по пробному парламентеру нашему. Татищев получил Георгиевский крест солдатский. Il a 1’air d’un houssard de Herolstein*{58}.

Хотелось бы иметь возможность не только молчать, но удалиться куда-нибудь. Очень обрадовала меня весть, что Герман ответил на письмо и что завязалась переписка между вами. Продолжайте, добрейшая матушка. Спасибо деткам. Письма Павлика и, в особенности, Ати премилые. Мика отдала весьма толково отчет, и мало ошибок. У Леонида их бесчисленное число, но письмо написано лучше обыкновенного. Обнимаю вас тысячекратно. Твой обожатель Николай. Винюсь письмо слишком длинное, и того и смотри, что почта повезет по тяжелой.

No36

Начато на биваке у Раденицы 3 сентября

Сегодня утром принесли мне две твоих телеграммы, бесценная жинка, милейшая моя Катя. Не могу понять, с чего взяли вы (полагаю, что тревога поднята Еленою), что Дмитрий болен и разлучился со мною. Жара на пользу его кашлю, который было совсем исчез; теперь холодные ночи, и он стал снова, но весьма умеренно, покашливать. Во все время раз в Беле он был нездоров сильною головною болью. Я было испугался, полагая, что это лихорадка, но на другой день у него все прошло. С тех пор он, чтобы не сглазить, здоров. Я тебе отвечал в Киев в надежде, что скорее получишь и что я там застану.

Главнокомандующий объезжал вчера с принцем Карлом все позиции, удостоверился, что дух войск не упал, распорядился (с чего следовало начать 8 дней тому назад), чтобы наши войска окапывались на позициях, ими занимаемых, и привел в ясность страшную потерю 30 августа. По его словам, у нас выбыло из строя 12 тыс. чел., около 9 тыс. раненых, остальные убиты. Хотя много легких ран и есть надежда, что часть их вернется во фронт, но напрасная потеря эта почти преступление. В особенности непростительно повторение атаки 4-м корпусом на редут, когда в 3 часа дня, чрез полчаса после начала дела, было каждому ясно, что взять штурмом редут невозможно. Наши устлали его подступ своими трупами. Свежая турецкая колонна вошла на глазах всех в редут, а Шнитников повел во второй раз, а потом в третий уже в совершенной темноте с колонною, которая сбилась с направления и страшно потерпела от перекрестного огня.

Скобелева, Имеретинского и Драгомирова (последнего, чтобы ему не было обидно) произвели в генерал-лейтенанты. Флигель-адъютантам, которых государь посылал на батареи и к войскам в огонь, раздали сабли за храбрость, чтобы никому из них не было обидно.

Скобелев хотя отступал в порядке, но потерял три орудия и множество людей: из чудной Киевской стрелковой бригады, пошедшей в дело в составе 3700, осталось всего 1200. В некоторых полках осталось меньше 1/3 людей. 2-я дивизия растаяла. Имеретинскому пришлось вчера еще отступить и сойти с Ловченской дороги.

Раненые до сих пор тянутся в Булгарени мимо нас. Государь ездил вчера в госпиталь, подобрал дорогою трех раненых (один оказался еврей) и привез их в своей коляске. В Булгарени мест и припасов было приготовлено на 600 чел., а вдруг туда явилось около 6 тыс. в течение суток. Ты можешь себе представить беспорядок происшедший, суету и страдания раненых, остававшихся по три дня (по свидетельству Боткина) без еды и перевязки. Черви заводились в ранах, и люди изнемогали от голода. Боткин весьма резко заметил главному доктору, что вместо гипсовых накладок, хирургических операций лучше было бы накормить несчастных и давать им каждый день есть хоть раз в сутки! Администрация поступает безбожно, ничего не предусматривает и, зная, что готовится штурм, не позаботилась устроить на 35 верст расстояния между позициею и Булгарени хотя один питательный пункт. Без Красного Креста было бы еще хуже, но и это общество далеко не удовлетворяет насущные потребности. Замечательна черта русского солдата — когда государь их спрашивает, они бодро и весело отвечают, что ели и всем довольны. Как государь уйдет, и Боткин или кто другой из простых смертных является, так поднимают вопль и вой: солдаты громко жалуются и просят поесть! Легко раненные сами лезут в кухни и хватают, что могут, но раненные в ногу и тяжело раненные остаются за недостатком госпитальной прислуги не кормленными. Волосы дыбом становятся, когда подумаешь о неудовлетворительности и недобросовестности нашей администрации. Помнишь, когда, едучи в вагоне по Европе (как припомнил недавно Церетелев), я спорил с вами в пользу мира, говоря, что при существующем порядке опасаюсь войны, тем более, что время удобное было уже безвозвратно потеряно. Жалею очень, что предчувствие мое оправдалось. Notre prestige militaire et politique en Orient et m en Europe est an Чего хуже могло случиться? Мы потерпели третью, кровавую неудачу под Плевною (которую имели полную возможность занять прежде турок) 30 августа при самой торжественной обстановке в присутствии царя и главнокомандующего, приехавших смотреть на верную победу! Теперь если и войдем мы когда-нибудь в Плевно, впечатление неблагоприятное для нас неизгладимо. Горько раскаиваюсь я, что чувство долга и самопожертвования помешало мне привести в исполнение намерение мое оставить Константинополь, когда нота Андраши была принята и предложения мои о соглашении с Турциею в пользу христиан отвергнуты. Тогда было время выйти с честью, а теперь, кроме стыда и позора, я ничего не вижу впереди. Одна надежда на особую милость божию, дарующую нам неожиданно победу. Но заслужили ли мы такое благодеяние? Легкомысленное отношение к предприятию и своим обязанностям проявляется в главноначальствовании. Сегодня мы рассчитали с графом Александром Владимировичем Адлербергом, что с начала кампании у нас выбыло из строя почти два целых корпуса, то есть 4 пехотных дивизии или около 35 тыс. и без всякого результата, придвигающего нас к почетному миру. Плевненская неудача произвела такое впечатление на присутствовавших (слишком многочисленных) иностранцев, что Веллеслей на другой день стал мне говорить о необходимости посредничества держав для прекращения войны и предлагал уже ограничиться подписанием нелепого Лондонского протокола{59}.

Я, разумеется, отвергнул это с негодованием. По письмам из Константинополя (мною полученным) турки сами удивляются своим успехам и многочисленности своих полчищ, а также не верят в конечный свой успех, но дерутся до изнеможения, зная, что вопрос о существовании Турецкой империи поставлен на карту.

Сегодня главнокомандующий и принц Карл приехали к нам к завтраку, и после разговора их с государем его величество объявил, что возвращается в Горный Студень, куда со вчерашнего числа подходит гвардия. Николай Николаевич со своим штабом чрез сутки переходит туда же. Ясно ныне всякому, как белый день, что прокатились в Плевну за победою и, претерпев постыдную неудачу, вернулись на старое место. Мегмед Али получил приказание атаковать во что бы то ни стало наследника, но до сих пор серьезного боя там не завязалось.

Я справлялся о Шаховской и, к сожалению, получил весьма неблагоприятные для нее сведения. Она тиранизирует подчиненных ей сестер, довела их до исступления, и вчера 6 из них стали пред государем на колени и принесли жалобу, что Шаховская не дает им отпускаемого казною жалованья: казна отпускает по 30 руб. на каждую сестру, а Шаховская выдает лишь по 5 руб. каждой, удерживая по 25 руб. на надобности общины. Боткин ее ругает. Я пробовал защищать, говоря, что община, вероятно, одевает, кормит и пр. сестер, и потому ей надо же покрывать эти расходы, выдавая на руки лишь по 5 руб. Но полагаю, что доктора в негодовании своем на Шаховскую повредят ей в глазах государя.

Боткин, приходящий в ужас от массы голодных раненых, заметил действительному статскому советнику Приселкову, заведующему военно-медицинской частью (инспектор в действующей армии), что это варварство оставлять раненых и обессиленных людей без пищи три дня сряду, и получил ответ: «Эка важность; на позиции перед боем войскам случалось быть без пищи (вареной) на одних сухарях, которых также не всегда хватало, по 6 суток и голодным драться». Чего не вытерпит, не вынесет многострадальный, славный, недосягаемый русский солдат! Хорошие воспоминания о заботливости, распорядительности, добросовестности и честности начальства вынесет и разнесет по Руси дунайский солдат наш! Все безобразие это совершается в армии, командуемой братом царским, в присутствии государя и его сыновей. Что же бывает там, где и этого надзора нет? Просто руки опускаются даже у меня, а никто более меня не верит в Россию и менее поддается отчаянию. Надо заметить притом, что Приселков — бесспорно умный, энергический и распорядительный человек. Уверяют, что он и хороший человек.

5 сентября

Вчера перешли мы из Раденицы обратно в Горный Студень. Я вступил снова в обладание прежним хлевом и поместился в палатке, около него разбитой. Мухи тотчас же нас облепили и до того дерзки, что садятся на кончик пера, пока пишешь. Сейчас приносят мне телеграмму. Читаю и не верю глазам — от тебя, моя ненаглядная жинка, и в ответ на мою последнюю телеграмму из Раденицы! В 48 часов времени обменяться телеграммами из болгарской глуши в военное время — в Киев! Согласись, что лучшего и желать нельзя. Итак, vous fix pour l’hiver Kiew*. В час добрый! Не выпишешь ли ты несколько ящиков (vieux M Sauterne и т.п) вина нашего от Базили? Сообрази (если место соответствующее в погребах есть), не лучше ли все вино перевезти в Немиринцы и Круподерницы или в Киев. Когда морозы начнутся, уже перевезти будет нельзя. Вино переложить можно лишь весною или осенью, то есть ни в жар, ни в холод. Так как, по всей вероятности, я проживу несколько времени простым гражданином, а в Константинополь при нынешнем обороте дела ни в каком случае не вернусь, то в деревне достаточно оставить с тысячу бутылок из непортящегося вина, а остальные можно будет продать в Киеве (после моего возвращения и сортировки ящиков).

Князь Черкасский за рысканье на батареях под выстрелами (что было совершенно излишне, лучше было бы обеспечить раненых) получил Владимира 2-й ст. с мечами. Не помню, рассказал ли я вам, что он пробрался на наш левый фланг под Плевно и по охоте сопровождал Скобелева и Имеретинского рекогносцировку под пули турецкие. Оба генерала по возвращении на бивак похвалили его за храбрость, а Имеретинский добавил: «К сожалению, участие ваше в опасной экспедиции бесполезно было, а вот иное было бы, если бы вы могли прислать сюда Непокойчицкого или Левицкого. Мы никак добиться не можем, чтобы эти господа поближе посмотрели на турецкие позиции».

Опасаюсь очень, что Осман-паша бросится на какую-либо часть окружающих его войск, разобьет и прорвется. Взятый в плен турецкий (гвардейский) офицер был допрошен Мокеевым в присутствии главнокомандующего. На замечание, что турецкие войска славно дрались и вопрос, много ли английских и венгерских офицеров у них, офицер ответил: «Войска, которые введены умеючи и хорошо в дело, всегда хорошо дерутся. Есть ли иностранные офицеры и сколько их — не знаю, но войска знают и верят одному Осман-паше». Горько сознаться, а приходится завидовать туркам, что у них есть Осман и Сулейман-паши!

Гвардейская стрелковая бригада вчера прибыла в Горный Студень. Теперь будут постепенно подходить все войска гвардии. Сердце замирает при мысли, что и эти превосходные войска при отсутствии инициативы и серьезного плана кампании и при бестолковости распоряжений, растают бесцельно, как и предыдущие!!

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю тебя тысячекратно, милейший друг Катя. Целую и благословляю деток. Кланяюсь сожителям и Мельникову. Дмитрий, Иван, кучера, даже Христо тоскуют по Круподерницам и ждут не дождутся случая выбраться отсюда.

Многолюбящий муж и вернейший друг Николай

No 36*

Начато 6 сентября. Бивак у Горного Студеня

Вчера прибыл фельдъегерь Баумиллер (офицер, привязанный к отцу моему уже более 20 лет), бесценная жинка, и доставил мне родительский гостинец — сюртук, подбитый заячьим мехом, и теплое меховое отличное военное пальто, совершенно соответствующее условиям бивачного «комфорта». Заботливость батюшки меня глубоко Стронула. Во всю мою жизнь он все тот же, неизменный, неисчерпаемый в своей любви и попечении! Добрейшая матушка исполнила удивительно быстро просьбу мою, выслав для Дмитрия с тем фельдъегерем две лиловые щегольские с польскими украшениями фуфайки и пару теплых чулков. Я доволен, что мой верный Санхо Панхо обеспечен хотя на осеннее время. Увы, твоего письма, милейшая Катя, не оказалось. Кто-то сбил в Петербурге Баумиллера, и он искал письма твоего в Гродно. В Белостоке же брат Вурцеля его, видно, прозевал.

Сейчас принесли с полевой почты письмо твое от 26 августа. Отвечая на твой запрос, скажу, что войне конца не видать. В Константинополе страсти разыгрались, и все опьянели от успехов неожиданных. С турками теперь не сговоришь. Теперь лишь понял я, какое выражение телеграммы моей ввело вас в заблуждение. Я выразился: «Кратковременно здесь остаемся», чтобы предупредить вас, что мы оставим Горный Студень (мы и вышли чрез три дня), но я не имел права по телеграфу указать, что мы пойдем к Плевно. Воображение и сердце (желающее скорого свидания) придало иное значение моей фразе.

Ввиду доказанной ныне мне бесполезности продолжения моего пребывания в императорской Главной квартире и отдаления времени, когда переговоры с турками сделаются возможными и вероятными, меня уже не раз в сутки брало раздумье, не отправиться ли мне в Киев на месяц с предложением вызвать меня в армию, когда встретится во мне действительная надобность. Сильно меня тянет идти к государю, но все еще как-то совестно о себе думать среди переживаемого народного бедствия. Je dois avouer que la force des choses a fait disparattre peu peu presque tous mes anciens scrupules!*. Хотелось бы душу с вами отвести и выйти хотя на время из здешнего праздного положения.

Вчера, 5 сентября, Сулейман-паша после пятидневного бомбардирования Шибкинской позиции в 3 часа ночи внезапно пустил 20 своих батальонов (преимущественно гвардейцев) на штурм, рассчитывая захватить врасплох передовые войска наши. Но наши не прозевали, молодецки отбили штурм. Турки беспрестанно возобновляли попытки, настойчиво лезли вперед. Бой кипел 9 часов сряду до полудня. Все атаки были отбиты. После последней турки бежали от укреплений, потеряв в это утро до 2 тыс. чел. У нас выбыло из строя 100 чел. убитых нижних чинов и один офицер — полковник Мещерский (крымский, полуфранцуз, которому покровительствовал Орлов и которого очень жаловал государь) и до 400 раненых (в том числе 19 офицеров). Государь был сильно взволнован, когда получил телеграмму, слезы у него навернулись при имени Мещерского.

Вчера был кавалергардский праздник, и за обедом после здравицы за кавалергардский полк государь пожелал здоровья «нашим молодцам на Шибке!» Все крикнули от всего сердца «ура!»

Павлику отправил я в прошлый раз письмо его друга Базили, принесенное в последнюю минуту. Базили ожидает ответа. Сегодня собрались в моей палатке он, Аргиропуло, Иванов (Адриан), Лаговский, и издали послышались звонкие голоса и смех Нелидова и Церетелева, только что бывших у меня и игравших в карты, в соседней палатке герцога Николая Лейхтенбергского. Мы все в один голос сказали: подумаешь, что мы в Буюк-дере{60} и что несутся знакомые голоса из канцелярии или из киоска. Персиани также вскоре к нам присоединится. Он уезжает в Белград, куда назначен дипломатическим агентом. Я напомнил о Данзасе, и ему предполагалось предоставить место первого секретаря, но взбалмошный Сабуров вдруг телеграфировал, что просит приостановить его назначение. Причины такой перемены неизвестны, но семья Аргиропуло в волнении. Кимон, бывший у меня, получил известие, что мать его при смерти, и ждет телеграммы, чтобы решиться ехать в Афины.

Турки пытались ночью выбить румын из ретрашементов перед Гривицким редутом, но румыны отбились при помощи наших двух рот. Траншеи румынские придвигаются к турецкому укрепленному лагерю.

Приехал сюда генерал-интендант Кауфман, чтобы принять меры для зимовки войск в Турции и продовольствия во время зимней кампании. Дай Бог, чтобы ему удалось обеспечить и то, и другое, но дело трудное — выбраться благополучно из нынешнего хаоса при предстоящих местных и климатических затруднениях.

Сегодня был продолжительный военный совет у государя (великий князь, Непокойчицкий, Левицкий и военный министр). Неизвестно, на чем остановились, но, кажется, до сбора подходящих подкреплений будут ограничиваться обороною почвы болгарской, под нашими ногами находящейся. За делом сюда пришли. Наступит зима, выпадет снег, скажут, что теперь поздно уже переходить в наступление, и простоим мы таким образом даром еще много времени в северной части Болгарии, пока в южной вырежут все христианское население, за которое мы пришли заступаться!.. Левицкий же послан после совета переговорить с наследником касательно будущего образа действий.

С 6-го числа дует очень холодный северо-западный ветер — равноденственный. Нехорошо теперь в море. Но и не тепло в палатке, в особенности ночью. Я надеваю красную фуфайку на ночь и вот уже вторую ночь сплю одетым в халате под пледом. Дмитрий упрямился ночевать в коляске, я его заставил с трудом лечь в комнату — сарай, где тепло, но душно за недостатком воздуха.

7-го служили у нас в столовой палатке панихиду по покойном цесаревиче (которому было бы теперь 35 лет) и трем убитым флигель-адъютантам (Мещерский, Шлиттер и…*. Служили и пели чудно. Государь и многие из нас были очень растроганы. Затем был смотр стрелковой бригаде (трем батальонам). Батальоны образцовые, но командир бригады генерал-майор Эллис так прирос к гвардейским порядкам, что не может свыкнуться с мыслью, что он не в Красном Селе: за два часа перед смотром и накануне весьма продолжительно производил репетиции прохождением церемониальным маршем с музыкою и хоровыми солдатскими ответами на начальнические приветствия. Тошно было видеть и слышать. На походе из Бухареста и Фратешти привалы стрелкам делались через 2 часа без разбора, есть ли вода или нет, и даже с расчетом оставить людей без воды целый день, а жары, как нарочно, были большие. Люди громко жалуются. Действительно, если гвардейцев так будут водить и учить в Болгарии, то они еще скорее армейцев растают. Жаль будет прелестное войско.

Румыны, приблизившись траншеею ко 2-му редуту, пытались 6-го вечером взять его штурмом, но были отбиты.

С тех пор, как все стали мерзнуть, поговаривают о переводе императорской Главной квартиры в Систово.

No 37(1)

17 ноября 1877 г. Яссы

Не думал — не гадал, бесценный друг, милейшая жинка моя, писать тебе уже из Ясс. Оказалось, что мнимый «скорый» поезд ждет на всех станциях и тянется медленно. До Кишинева мы уже опоздали на 2 часа, а оттуда дорога до того плоха и до того загромождена поездами и вагонами, что остановки — даже в чистом поле — сделались беспрестанными. Заметив такую невзгоду, я уже в Кишиневе просил коменданта телеграфировать о моем приезде ясскому коменданту и просить приостановить поезд. Действительно, два часа ждал меня румынский поезд и, наконец, ушел, а мы через час лишь после его ухода подкатили к станции ясской! Ты можешь себе представить мою досаду. Бедный Базили рассчитывал съехаться со мною у Раздельной, но потом ожидал в Яссах и уехал с сегодняшним поездом, оставив записку. Неисправность железных дорог неимоверна. Я телеграфировал военному министру, что задержан ради поезда, опоздавшего в Яссы, и предупредил, что прибуду в Бухарест лишь в субботу. Оказывается, что меня везде разыскивают, даже Щелков допрашивает по телеграфу станционных смотрителей. Не могу в толк взять, зачем именно я понадобился.

Оставив тяжелые вещи на станции, я отправился с Дмитрием в коляске к консулу Якобсону и согласился на предложение его остаться у него обедать и ночевать. Обедали мы вчетвером: он, мадам Якобсон (валашка) и…*. Я занимал их разговором, отправив тебе телеграмму еще перед обедом — до 10 час., а затем откланялся и хочу отвести с тобою душу, душа моя, хотя заочно. Благодарю Бога за время, которое дозволил он в его неизмеримой благости провести с вами, и вспоминая об этих светлых минутах, мне легче будет переносить невзгоды физические и нравственные. А тех и других будет, конечно, вдоволь.

Судя по слухам, наслышанным мною по пути, положение дел вовсе не так улучшилось, как нам казалось за последнее время. Канцлер поговаривает о каких-то конференциях в Риме! А в Главной квартире все жаждут, как бы каким бы то ни было образом покончить скорее войну.

В Жмеринке встретил я возвратившуюся из Бухареста графиню Ржевусскую. Она поехала к отцу. Я ей сказал, что ты приглашаешь ее тебе помогать, когда она доедет до Киева. Она согласна и мне показалась особенно миловидною. Я пил чай и с ней проболтал с полчаса.

Спасибо за индейку и пирожки. Пригодились. Я и Дмитрий ими два дня питались. У Дмитрия сильно разболелась голова, и он все беспокоится, что заболеет и меня где-нибудь посадит, того и смотри. Здесь холоднее, чем в Киеве, и за Жмеринкою везде — хотя не .толстый слой — снег.

Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю милейших деток и поздравляю Катичку. Тебя, бессменная подруга моя, тысячекратно обнимаю. Всех вас благословляю и Господу Богу всемогущему поручаю. Любите многолюбящего и вернейшего твоего друга и обожателя Николая

No 38(2)

21 ноября 1877 г. Бухарест

Кажется, что я не скуплюсь ни на телеграммы, ни на письма, бесценный друг и милейшая жинка моя. Ответ твой на ясскую телеграмму мою передан весьма быстро обязательным консулом нашим Якобсоном. Надеюсь, что ты получишь исправно мою сегодняшнюю телеграмму. Твоя меня утешила и успокоила. Мысленно, сердцем, душою живу с тобою и с вами неразлучен. Опасаясь остаться без писем, я тотчас по прибытии в Бухарест, и когда определилось, что я должен присоединиться к императорской квартире, телеграфически известил тебя, что писать следует не сюда, в Бухарест, а в Порадим, где я надеюсь быть уже в четверг.

Выехав из Ясс в 3 часа пополудни (однажды в день отходит поезд) в отдельном вагоне, данном мне стараниями обязательного консула до самого Бухареста (меняют два раза ночью), я поместил около себя Дмитрия (je le soigne cause de sa toux)*. Народу было множество везде, и поезд огромный. С нами же ехали 50 сестер милосердия, из которых многие молодые, хорошенькие и даже образованные (между прочим, одна венгерская графиня).

Якобсоны меня угощали, чем могли, выспался я отлично в мягкой кровати и поел отлично, одним словом, reisefertig**.

С Пашкан (с 8 час. вечера) начались остановки. Станции заграждены поездами воинскими, продовольственными и материальными, которые не двигаются. Страшно подумать, что все снабжение армии может остановиться и что мы поставлены будем в самое неприятное положение. Дрентельн в отчаянии и поехал в Главную квартиру, чтобы предупредить, что он ни за что отвечать не может при безобразном состоянии румынских дорог. Подозревают, что Дизраэли и разные агенты (поляки, австрийцы и жиды) подкуплены, чтобы затруднить армию русскую, вполне зависящую от снабжения по железным дорогам. Почти на каждой станции встречал наш поезд препятствия, так что вместо 8 час. утра прибыл он в Бухарест лишь в 3 часа пополудни. На станциях почти ничего нет съестного, и притом пассажиры бросаются, как стаи голодных волков, на несоразмерные буфеты. Я с Дмитрием продовольствовался пирожками киевскими, додержавшимися до Бухареста. Спасибо хозяйке.

Я встречен был везде приветственно. Здесь приготовили мне квартиру (слишком красивую и дорогую) в Grand h рядом с великим князем Алексеем Александровичем. Нашел Нелидова и Базили. Первый приехал из Главной квартиры со специальною целью со мною переговорить. Второй прибыл накануне, не дождавшись меня ни в Раздельной, ни в Яссах. Желание Нелидова в скорейших крестинах*** разделяется старшими. Мельников* решился написать дядюшке и соседу-приятелю, но прежде всего со мною посоветовался. Решетилову** были крайне неприятны и приезд Нелидова, и вызов помещика** . Тем не менее мои замечания приняты и введены в заготовленное. Решетилов хлопотал, как бы меня сбыть скорее с рук, и спросил Мельникова, не переехать ли к нему мне. Ответ утвердительный. Вместе с тем я получил приглашение отправиться (de suite****) в Порадим. Дело не такое легкое, как кажется. Недостаточно было мне найти кучера. Надо его выслать с коляскою и лошадьми в Фратешти. Это исполняется сегодня, а завтра с утра последую я и прибуду в среду вечером или в четверг утром, захватив фургон и вещи в Систове. Искал помощника Дмитрию. Цены неимоверные. Решился взять Евангели.

Обнимаю вас всех тысячекратно. Целую твои ручки и ручки добрейшей матушки. Да благословит вас Бог. Непрестанно думаю о тебе, моя ненаглядная жинка. Гики тебе кланяются. Твой верный друг и любящий муж Николай. Отдал ли Решетилов ящик с бумагами, деньгами и твоими бриллиантами в банк?

No 39 (3)

Начато в Бухаресте 22-го перед выездом

Канцлер уговаривал меня ехать вечером вчера и третьего дня в театр французский, но забава и развлечение на ум не идут без тебя, моя несравненная жинка. Притом минуты слишком важные для России и очень серьезные мы переживаем, не до театров теперь и пустословия. Даже к Гике не пошел вечером, а просидел у себя, занимаясь и принимая посетителей. Здесь Франке, барон Шпийгер, Фродинг, Негропонте и пр., одним словом, много константинопольцев. Они несколько раз в день пытались застать меня наедине, чтобы поговорить о своих делах, но долго не успевали, и Шпийгер мне объявил, что «точь [в] точь в Константинополе, и что я снова попал в такой же коловорот, как и прежде». Действительно, масса осаждающих меня посетителей изумительна. Как я ни стараюсь не говорить о политике, отстраняя себя совершенно от дел и отсылая всех к пребывающему здесь канцлеру, ничто не помогает. Все мне всматриваются в глаза, стараясь изведать будущее, и утверждают, que je suis pivot de la situation*. Почему и зачем? Глупцы — будущее в руках божиих, а мы постоянно не знаем даже, чего хотим! Как прежде утверждали, несмотря ни на какие доводы, что я веду к войне нашу политику, теперь усматривают в моем возвращении несомненный признак скорого мира. Где тут логика и последовательность в общественном мнении, превозносящем и низвергающем личности без смысла и разбора? Одно верно — что меня безличным, тунеядцем, глупцом никто не считает. И за то спасибо, что никто не сомневается, что я неугомонный патриот. Иностранцы ко мне так и лезут. У меня были преинтересные разговоры с Братьяно и Когельничано, первенствующими румынскими министрами. Первый — честный, но увлекающийся либерал-демократ, патриот, завербованный мною в союз с Россией и поддающийся замечательным образом моему влиянию. Беда та, что он впечатлителен, изменчив по непрактичности умственного направления и прежде всего — человек партии, что заставляет его окружать себя людьми недостойными… La queue de son parti est tr mauvaise et g excessivement les relation avec lui**.

Второй — мошенник преестественный, но умный и практический человек, ищущий прежде всего свой личный, материальный интерес. На беду не только эти два министра, но и почти все румыны раскусили канцлера и Жомини, сознав их политическую ничтожность и слабости.

Разговор коснулся — между Братьяно и мною — возвращения нам отошедшей в 1856 г. части Бессарабии. В противность прежнему он старался выставить мне все затруднения, невозможности и опасности для него и его партии подобной уступки. Я был непреклонен и дал понять румынскому министру, что он должен считать вопрос этот решенным, а себя счастливым, что приобрел для своей страны дружбу и покровительство России. Я сказал ему, что он достаточно умен и ловок, чтобы подготовить почву и общественное мнение своей страны для переворота, и посоветовал ему заблаговременно запастись, с одной стороны, донесениями своих префектов отошедшего участка Бессарабии о бесплодности, малодоходности и бесполезности для Румынии этой страны, а равно и об отчуждении от бухарестского правительства населения, сочувствие которого к России пробудилось с новою силою со времени вступления наших войск в родной край и постройки Бендеро-Галацкой железной дороги. С другой стороны, советовал я припасти статистические сведения о Добрудже, посредством которых весьма легко доказать что одни доходы Сулина и Кюстенджи, а равно железных дорог превышают все источники богатств возвращающейся к нам местности. С приобретением Дунайских гирл и двух даровых портов черноморских значение — политическое и финансовое — Румынии возвысится в Европе и т. д.

Когельничано старался оправдать румынскую администрацию касательно беспорядка на железных дорогах и полного застоя движения, грозящего нашей армии большими бедствиями. Когельничано высоко ценит директора дороги (француза), сваливая безурядицу на нашу нераспорядительность и на многоначалие, тогда как Братьяно подозревает этого директора, что он подкуплен Англией или Австро-Венгрией, чтобы парализировать наши действия остановкою подвоза.

Как обыкновенно, сначала наши власти не дали себе труда ни всмотреться, ни обдумать дела, ни заготовить, что нужно, а теперь, видя, что все гибнет и что много — два поезда в день доходят до назначения, решили действовать уже не умом, а кулаком: приостановить всякое торговое движение в крае и конвоировать поезда жандармами, не замечая, что румыны и иностранцы могут парализировать если пойдут наперекор — иным образом. Вагоны будут ломаться, локомотивы за недостатком воды и топлива останавливаться, а армия будет терпеть из-за неумения взяться за дело как следует. Жандармам не сладить с пассивною оппозициею, которую так легко уничтожить, действуя разумно. Канцлер сидит в Бухареете и пальцем не двинет, чтобы пособить им уладить, что нужно. Эгоист, живущий для себя, как будто Россия и он — два отдельных государства!

24 и 25 ноября. Порадим

Поздравляю вас душевно, мои милые именинницы — большая и маленькая Кати. Надеюсь, бесценная жинка, что ты получила телеграмму мою, отправленную из Порадима через час после моего прибытия. Знаю, что через час после подачи телеграмма моя была уже в Кишиневе, и очень сетовать буду, если, несмотря на мое старание, по России произошла задержка. Как хотелось бы на вас посмотреть и обнять тысячекратно наяву так же нежно, как обнимаю мысленно сердцем! Надеюсь, что ты наденешь в этот день мою «боярку», и убежден, что вспомнишь об отсутствующем, которому сегодня очень невесело и unheimlich*.

Принимаюсь, скрепя сердце, за свой дневник в твердом уповании на милость божию. Всемилосердный не продлит чрез меру нашей разлуки и нас снова соединит. Возобновляю, скрепя сердце, свой дневник. Воздержусь от подробного описания моего путешествия. Моим спутником был Базили, которого я довез в своей коляске и который намерен тебе артистически и во всей подробности дать отчет о всех наших впечатлениях.

Выехав в 9 час. утра по Журжевской дороге во Фратешти, я убедился, что как румынская дорога, так и коменданты наши преисполнены были внимания ко мне и желания облегчить мне переезд. Лошадей и коляску мою с Евангели и кучером отправили накануне вечером в Петрушаны, то есть до того пункта, где положены рельсы Поляковым строящейся дороги из Фратешти до Зимницы. Мое путешествие могло таким образом сократиться на один путь, и в действительности оказалось, что Нелидов, выехавший сутками ранее и ехавший на почтовых, тогда как я ехал на собственных лошадях с остановками для корма их, прибыл в Порадим лишь за час времени до меня. Мне лично дали в Бухаресте отдельный вагон, куда я пригласил с собою Скарятина, адъютанта Владимира Александровича. По его рассказам, дела у цесаревича в отряде (хотя там больше порядка) не блистательны. Ванновский (начальник штаба наследника) боится подпасть под влияние Косича (начальник штаба Владимира Александровича), и дело между ними не клеится. Оттого-то упускают все случаи разбить турецкие войска решительным образом, как, например, после дела при Церковном и отступлении Мегмед Али, где 12-й корпус мог угрожать флангу и тылу турецкой армии, а остался в бездействии. Рекогносцировка общая на р. Ломе, о которой рассказывали тебе раненые и где напрасно пострадал батальон Херсонского полка, атаковавший Кады-Кёй, была бесплодным кровопролитием. Наши уже врывались в Кады-Кёй, и турки бежали, когда приказано было отступить, так как предполагалась одна рекогносцировка. «Херсонцы увлеклись». Отступать было труднее, и потери тут стали значительнее. Чтобы выручить один батальон, пришлось ввести в дело два полка. Солдатики наши не понимали, чего от них хотят: «Говорят, иди вперед, ну мы и берем шанцы и гоним турку, а тут начальство замечает, что не надо его бить. Просто дразнить турку посылали», — толкуют метко и остроумно солдатики. А между тем 500 чел. даром потеряли на рекогносцировке, обратившейся было в генеральное сражение. Из Кады-Кёя сделали теперь (мы туда раза четыре входили) вторую Плевну и войска переставили неизвестным для нас образом.

О Дондукове-Корсакове отзываются все с похвалою. Он очень деятельно и усердно занимается своим корпусом, и солдаты его любят.

На станции встретился мне Поляков, отправившийся в одном с нами поезде осматривать свою дорогу. Он хочет ее открыть до Зимницы на будущей неделе и строить уже дороги железные в Болгарии: одну ветвь на Тырнов чрез Горный Студень (насыпь уже доходит почти до этого селения), а другую на Белу. Несомненно, умный человек, но плутоватый жид, забавный своею напускною важностью пред людьми, от него зависящими, своею наблюдательностью и циническим отношением к людям и событиям. Он рассказывает удивительные вещи про тупость, бестолковость и недобросовестность нашей администрации, ходящей на поводу у таких плутовских и оборотливых жидков, как он. Поляков удивляется грубости и простоте (у нас привык он к некоторой утонченности) взяточничества румынской администрации и подтвердил мое сведение, что Когельничано ничего ровно не делает, пока не возьмет взятки, но тогда выказывает свой ум и ловкость.

Очень опасаюсь, что возникшие теперь слухи о скором мире окажут нам такую же дурную услугу, как легкомыслие, беспечность и самоуверенность штаба при начале войны. В надежде, что зимой будет мир, не приведут в исполнение своевременно всего того, что нужно для облегчения зимнего похода и пребывания в Болгарии.

Из Фратешти мы продолжали свое следование по новопроложенным рельсам в том же вагоне. Так как он был единственным в поезде, то Поляков и инженеры сели ко мне. Мимоездом мы отлично видели Рущук. Направление линии должны были несколько изменить, потому что с турецких батарей снаряды долетали до первых рабочих поездов, двинутых в этом направлении. Я взял с собою завтрак из гостиницы бухарестской, Скарятин тоже имел запасы. Мы соединили наши средства и отлично позавтракали la barbe de Mr. Poliakow que avait la pr de nous octroyer un d d’isra parvenu*. Чтобы его утешить, я согласился дополнить мой завтрак вкушением явств, им предложенных, при выходе из вагона. Коляска моя ожидала нас с новым кучером. Поляков предложил еще свою. Ради прекрасных глаз Дмитрия (que devient tr incommode, comme valet de chambre depuis que vous avez laiss le m lui parler de ses poumons** я согласился, предоставив коляску моему Санхо Панхо, который в ней и приехал важно до Систова вместо того, чтобы быть на козлах (скажи его Дульцинее в доказательство, как я его берегу).

В Петрошанах — мост, нами наведенный через Дунай для обеспечения сообщений Владимира Александровича и цесаревича с левым берегом. Тут же живет в домике Алексей Александрович (великий князь), и помещаются моряки. Нас высадили с рельсов в трех верстах. До Зимницы верст 30, но дорога плоха, хотя местами шоссе, испорченное донельзя транспортами. Чрез реку, впадающую в Дунай, пришлось переправляться вброд. Хотя лошадки мои похудели и опустились в Бухаресте, но славно вывезли из грязи около брода, не обращая внимания на засевшие фуры. Стемнело, и мы с трудом нашли Зимницу. Тем не менее и несмотря на возражения кучеров, я, взяв провожатого, отправился тотчас на переправу, рассчитывая, что ночью, когда несметные обозы приостанавливаются, легче добраться до Систова, нежели днем, ибо дорога узка и трудна.

В 9-м часу мы прибыли в дом, занимаемый в Систове Геровым (губернатор). Ночлег устроили весьма изрядный. Денег на содержание моих лошадей и прислуги в мое отсутствие издержали весьма много (слишком 1200 руб. вместе с бухарестскими). Расплатившись утром, я собирался в путь, но оказалось, что Евангели остался ночевать в Зимнице и запоздал с вещами. Затем открылось, что мой фургонный кучер — отставной солдат — спился и пропил даже свое платье, кормил плохо лошадей и пропадал по нескольку дней в кабаках. А губернатор, обязавшийся смотреть, ничего не знал. К довершению всего кучер этот в последнюю минуту (в пьяном виде) отказался запрягать лошадей в фургон и участвовать в зимнем походе! Пришлось наскоро находить другого. Христо подыскал молодого болгарина, и Евангели взялся сам править в случае надобности. Все это задержало меня в Систове до 1-го часу пополудни. Наконец, я выбрался, отправив свой обоз. Дороги плохи, скверны и изрыты десятками тысяч повозок, беспрерывно тянущихся к Плевне, [так] что опасаюсь, что мой фургон развалится, не доехав до Порадима. Вместо моего рыжего (проданного Меншикову) купил под Христо (за 15 золотых) турецкую вороную отличную лошадку.

По карте и с расспросами доехал бы я благополучно до Булгарени, но комендант, желавший прислужиться, дал провожатым «по новому пути» казака. Тот нас водил зигзагами из деревни в деревню даже без дорог, по оврагам, заставив сделать 20 верст лишних и приучить лошадей. Когда уже стемнело, прибыл в деревню, лежавшую вне нашего пути. Со свойственным мне упорством я решил идти все-таки в Булгарени, взяв конного болгарина с проводником. Плутали и бедствовали мы немало, но в 9 час. добрались до Булгарени и расположились ночевать у священника в доме, состоявшем из двух комнат. В главной помещалось вповалку все семейство и рабочие отсутствовавшего попа (4 женщины, 3 мужчины и 5 или 6 детей). Все лежали вповалку без всякой церемонии. В другой комнате передней — поместились на полу (на подушках коляски и шубе) Базили и я. Тут же, по моему настоянию, захрапел Дмитрий. Приятное сообщество и славный ночлег! Какое разнообразие впечатлений. Quels rapprochements! Quelle atmosph В 8-м часу утра отправились мы далее и около 11-ти, странствуя среди мглы, измороси и тумана, добрались до Порадима.

Коляску мою увидал Милютин и сказал государю, что я, вероятно, приехал. Тотчас же пришли приглашать меня на завтрак к его величеству. Едва успел поместиться в отведенной мне землянке и умыть руки. Дмитрий в ужасе от обстановки; il est d’une humeur de chien de fa que je cherche me passer de lui**.

Государь приказал приготовить мне квартиру (все в землянках, исключая самого государя, Адлерберга и Милютина), а потому мне’дали кровать походную, стол и железную печку и покрыли стены и часть пола, то есть земли, солдатским сырым сукном. Маленькое окошечко будет заделано рамою со стеклом. Довольно тепло, но не скажу, чтобы приятно и весело! Анна Матвеевна была бы в отчаянии при виде мрака, господствующего в моей землянке. Приходится почти весь день сидеть со свечкою. Дай Бог уберечь мои глаза и поскорее кончить нашу стоянку под Плевною. Погода отвратительная, и грязь липкая, глубокая, непролазная.

Принят я был государем самым благосклонным образом. Его величество расспрашивал меня о всех вас и о батюшке, а также о моем здоровье. За завтраком и за обедом (государь обедает отдельно, и к его столу всякий раз приглашаются отдельно лица свиты и иностранцы) его величество вспомнил, что день твоих именин, и пил за здоровье твое, графини Тизенгаузен и графини Адлерберг. После завтрака я был позван на совет. Толковали о возможных условиях мира61. Я считаю неправдоподобным, чтобы турки теперь стали просить мира, разве бы Эрзерум и Плевна пали одновременно. Но из Армении вести неутешительные. Войска наши отказываются от атаки Эрзерума в нынешнем году и располагаются на зимние квартиры у Гассан-кале и Девенбойни. Мухтар успеет укрепиться и собрать новые силы. Осман держится по-прежнему, и хотя дезертиры, продолжающие являться ежедневно, утверждают, что турки голодают, но храбрый паша и не думает еще о сдаче, расстреливая всех тех, которые об этом заикнутся.

По всему пути вереницы повозок, как по Невскому проспекту. У одного интендантства 50 тыс. повозок в ходу! Саранча, все съедающая! Что же будет, когда выпадет снег, станет мороз в перемену с оттепелью и дороги еще более испортятся?

Обедал я опять у государя и затем, посидев у Адлерберга и Милютина, собрался домой с фонарем в руке. Вихрь дул в лицо, а дождь мочил сверху, нога по щиколотку уходила в липкую грязь, тянувшую сапоги с ног. Претерпел я много, пока добрался до дома, сбившись несколько раз с пути. Добрый солдатик мне помог выкарабкаться из грязи. Темень ужасная, а собаки окружают и кидаются отчаянно. Дмитрия нашел я спящим, и чтобы наказать меня за Порадим, не дал он мне чаю. Написал я два листика и лег спать, положив Дмитрия с собою. С 5-го часа не стало спаться, думы лезут в голову и не дают покоя. Смешно становится, когда всмотришься в трущобу, где поместился я.

Радостное известие: фельдъегеря направлены снова на Казатин, и наши сообщения, следовательно, обеспечены. Люби меня крепко, и все устроится во благо. Береги свое здоровье, тогда и мое не поколеблется. Смотрю бодро и весело в будущее: я начал свою зимнюю кампанию в день св. Екатерины, как и конференцию. Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю и благословляю деток. Твой вернейший друг и многолюбящий обожатель Николай.

Турки полезли к Тырнову чрез Елену. Отбиты, но у нас большая потеря, и мы потеряли 11 орудий!! Увы, еще другое нерадостное известие: вследствие несовпадения поездов в Яссах фельдъегерям приказано ехать на Галицию.

No 40(4)

26 ноября 1877 г. Порадим

Не знаю, дойдут ли исправно до Киева два конверта, отправленные мною вчера с фельдъегерем к тебе, бесценный друг и милейшая жинка моя: один с письмом, другой — с фотографическою группою, изображающею мой бивак в Горном Студене. Так хотелось бы скорее удостовериться, что сообщения наши вполне обеспечены. Когда-то я дождусь от тебя доброй весточки. Вообрази — почта и телеграф румынские ходят исправнее и дешевле (!), нежели наши!

Прежде нежели продолжать мой дневник, я припомнил, что ничего еще не сказал тебе как хозяйке о беседе моей с Мельниковым в вагоне до Казатина. Признаюсь, мысль моя блуждала, и на сердце было так тяжело, что болтовня Мельникова мне крайне надоела, и я, наконец, попросил его оставить меня одного. Но на одно обстоятельство считаю необходимым обратить твое внимание, ибо забыл поговорить о том с Мельниковым: гоняют ли на корде твоих верховых лошадей и вообще доставляют ли им надлежащее движение на воздухе? Ведь без этого лошади заболеют и падут на ноги. Полагаю, что за неимением берейтора вернее не дозволять их ездить (остальных, то есть серого, гнедого и мужика можно). Мельникову надо дать положительную и письменную инструкцию, как обращаться с нашими арабами, ибо у меня остался в памяти дикий вопрос, сделанный им мне в последнюю минуту и доказавший мне, что нужны меры осторожности. Он спросил меня, жалуясь на непроизводительность Дервиша, нельзя ли воспользоваться присутствием в Немиринцах других арабских жеребцов? Comment cela vous plait?* Ты можешь себе представить, какой окрик дал я в ответ. Но достаточно, чтобы такая мысль могла зародиться. Общество конское, в котором находятся Джирид и Немель, многочисленно, хотя и не принадлежит к числу избранного. Долго ли тут до беды? Надо охранить их строжайше от искушения и случайности. Полагаю, что ты поручишь написать о том обстоятельно Решетилову. Скажи Павловым, что начальство теперь ими довольно.

25-го был я опять приглашен и завтракать, и обедать к государю. Меня тронули выражения радости придворной прислуги, фельдъегеря с меньшей братией свитской, что я выздоровел и вернулся; «авось вы нас отсюда выведете». Общее желание скорейшего окончания войны и испытаний, до которых, кроме государя, великодушно и добродушно все переносящего, никто не дорос. Зато многие из высшей челяди и иностранные агенты встретили меня с весьма кислою улыбкою. Гика бросился меня обнимать.

Сулейман-паша со свойственной ему настойчивостью продолжает попытку дойти до Тырнова со стороны Еленинского прохода. Дело Святополк-Мирского 22-го, представленное первоначально победно, по моему мнению, весьма не блистательно. Правда, что, отступив, мы, наконец, удержались на укрепленной заранее позиции, но потеря огромна: 11 орудий (в прежнее время этого с нами не случалось!), 50 офицеров и 1800 нижних чинов выбыло из строя. Деллингсгаузен, командующий 11-м корпусом, пошел в обход на Златарицу и Беброво. Но 24-го и 25-го Сулейман возобновлял атаки на наши позиции. Святополк-Мирский получил подкрепления и удержался. Но это оборонительно-пассивное положение мне очень не нравится и не соответствует образу ведения войны, наиболее выгодному, с турками. Дезертиры, которых опрашивает Иванов, являющиеся ежедневно из Плевны, утверждают единогласно, что там голод, что бедствия ужасны, что один Осман за продолжение обороны и поддерживает дисциплину железною волею, жестокими наказаниями против тех, которые слабеют духом, и распространением ложных известий, что Сулейман уже в Ловче, что со всех сторон спешат подкрепления турецкие и что остается выдержать еще несколько дней до окончательного спасения. Вышедший дня 3 тому назад из Плевны очень толковый босняк утверждал, что Осману не выдержать более 8 дней еще и что он в курбан-байрам (будущую субботу) сделает непременно попытку вырваться из Плевны хотя с частью лучших своих войск. Из 70 тыс. армии осталось у него, по показанию турок, едва ли 25 или 30 тыс. чел. Уверяют, что как только Плевна сдастся, государь вернется в Россию. Дай-то Бог…

Для облегчения подвозов к плевненским позициям устроили у нас будто бы дороги, но оказалось, что проезд затруднительнее прежнего. Прежде можно было объехать дурные места, а теперь прорыты канавы по обе стороны, и все принуждены лезть в непроходную грязь.

В ночь с 25-го на 26-е угощали Османа залпами сосредоточенных батарей в 9 час. вечера, в 2 часа ночи и в 6 час. утра. Турки подумают, что «москов» байрам справляет. Я убежден, что через неделю, то есть в турецкий курбан-байрам, Осман-паша попытается выйти; пожалуй, бросится к Порадиму. То-то будет тревога! Всего рациональнее было бы ему идти на оконечность правого фланга румын к Берковцу. Осман падет, может быть, со славою, но не сдастся, а может пройти, оставив нам в укреплениях одних башибузуков и мухтафиз (то есть ландштурм). Слух сегодня, что он стал кормить хорошо низам, то есть войска действующей армии — лучшую часть турецких войск, приготовляя этот отряд, вероятно, к выходу. Остальные пусть голодают и гибнут — Осман не поморщится.

Гурко дал знать, что он нашел в Орхание такие запасы, что войска его обеспечены продовольствием (и даже теплою одеждою) до конца января. Вот таким образом возможно и практично воевать с турками.

На 26-е предполагалось отпраздновать Георгиевский праздник — молебном и завтраком на Тученицком, так называемом в войске «закусочном редуте». Но дождь, сырость (на воздухе довольно тепло -5°) и непролазная грязь заставили от сего отказаться. Ограничились завтраком в большой палатке (в пальто и фуражках) без молебна. Государь посадил Непокойчицкого налево от себя, а направо принца румынского Карла, около которого сел Обручев. На этой стороне стола, где был государь, сидели георгиевские кавалеры, а напротив награжденные золотыми саблями. Кто-то остроумно заметил, что если бы, как обыкновенно, созвали бы на праздник всех георгиевских кавалеров действующей за Дунаем армии, то Осман бы ушел из Плевны во время завтрака, так как некому было бы охранять позиции… Государь провозгласил тост задушевный за здоровье императора Вильгельма, le doyen de l’ordre de St Georges*, затем императора австрийского и всех георгиевских кавалеров, благодарил всех их за службу. Наконец, крикнул: «За славную нашу армию». Непокойчицкий, как старый георгиевский кавалер, провозгласил здравицу в честь государя. Громкое и дружное «ура!» раздавалось всякий раз, но в особенности в ответ на два последних тоста.

Я был принят сегодня утром (26-го) государем и доложил о разных предметах. Две записки мои — одна на русском языке (о румынских железных дорогах), а другая на французском (об оборонительном союзе с Румыниею до заключения мира взамен территориальной гарантии и с правом прохода русских войск чрез княжество) были очень благосклонно приняты и одобрены. Все передастся канцлер