BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
август 2020
П В С Ч П С Н
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31  

ЮМОР И САТИРА В ТВОРЧЕСТВЕ ИВАНА ВАЗОВА

ЮМОР И САТИРА В ТВОРЧЕСТВЕ И. ВАЗОВА
— Чего он смеется? Чего плачет? — спрашивают.
— Эх, лучше смеяться, чем плакать. Таков свет…
И. Вазов. Наша родня.

Классик болгарской литературы Иван Вазов (1850—1921) оставил богатое и разнообразное наследие во всех жанрах — в поэзии, прозе, драматургии. И в каждом из них мы найдем произведения, где он проявил себя как замечательный юморист и сатирик. В нашей стране хорошо известны его героико-патриотические произведения, особенно роман «Под игом». Юмор и сатира известны меньше. Они рассыпаны по сборникам, собранию его сочинений и ни разу не издавались отдельно.

Иван Минчов Вазов родился 9 июля 1850 года в прибалкан- ском городке Сопоте в семье торговца.
Чувство юмора, по его словам, он унаследовал от матери, веселой, остроумной женщины, обладавшей незаурядными литературными способностями, о чем свидетельствуют житейские воспоминания, написанные ею на склоне лет. Истоки одаренности Вазова по отцовской линии уходят еще дальше в глубину родословной — к деду, который за свое красноречие получил прозвище Вазыт — от турецкого «красно говорю», которое впоследствии превратилось в фамилию.

Начальное образование Вазов получил в местной школе, затем учился и работал помощником учителя в соседнем городке Калофере, а в 1868 году поступил в 4-й класс Пловдивской гимназии, в которой проучился один год. На этом его систематическое образование оборвалось.
Отец мечтал увидеть в нем продолжателя своего дела и стал приобщать сына к торговле. Но сам наследник чувствовал свое призвание в другом. Еще в начальной школе в нем пробудился интерес к литературе, особенно к поэзии. Он с увлечением читает книги французских романтиков В. Гюго и Э. Сю, восхищается стихами Беранже и Ламартина. А русская литература, по его собственному признанию, открыла ему «целый новый мир». Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов, Толстой и другие были его вдохновителями и учителями. Определенное влияние имела на него поэзия украинского поэта Т. Шевченко. Но никакие влияния, даже самые благотворные, не сделали бы его великим национальным писателем, если бы он не был кровно связан о жизнью и культурой своего народа и судьбой многострадальной родины. Живым источником его творчества служили болгарские народные песни и предания, произведения зачинателей отечественной литературы — поэтов П. Славейкова, Г. Раковского, Д. Чинтулова, прозаиков В. Друмева и Л. Каравелова.

С четырнадцати лет Вазов начал писать собственные стихи, которые в порыве вдохновения записывал где придется, часто прямо на торговых бумагах отца. Чтобы отвлечь сына от таких бесплодных, по его мнению, занятий, отец отправил его в Румынию к своему брату-торговцу с надеждой, что в новой обстановке интерес к коммерции у сына все же проявится.

Эта первая поездка в Румынию (1870—1872) имела важное значение в творческой биографии Вазова. В то время на румынской земле собирала силы болгарская революционная эмиграция. Незадолго до приезда Вазова там был создан Центральный революционный комитет во главе с выдающимися деятелями болгарского национального движения за освобождение от турецкого ига Василом Левским и Любеком Каравеловым. Начали выходить и нелегально распространяться в Болгарии газеты с яркой революционной публицистикой Л. Каравелова и X. Ботева. Видное место в ней занимали памфлеты и фельетоны большой сатирической силы, производившие огромное впечатление, особенно на молодежь.
И нет ничего удивительного, что Вазов вскоре уходит от своего дяди-торговца и начинает скитания по городам Румынии в обществе болгарских эмигрантов-бедняков, терпя нужду и лишения вместе с ними. Прямое участие в общественной и литературной жизни эмиграции укрепляло в нем патриотические и гражданские настроения, а картины человеческих страданий поколебали, по его признанию, даже веру в бога. Не случайно тогда в Румынии им было написано «много стихов в социалистическом духе». Этому способствовало также личное знакомство с вождями революционной эмиграции, и прежде всего с X. Ботевым.

Тогда, в самом начале своего литературнаго поприща, Вазов не только испытал вдохновляющее влияние могучей революционно-патриотической поэзии Ботева, но и получил урок от его беспощадной сатиры. В одном из стихов «Почему я не…» Ботев высмеял наивную веру молодого поэта в возможность социального согласия в тогдашнем болгарском обществе:

Отчего не Вазов я?
«Веру» сеял бы в народе,
Будто станет волк овцой,
А певец — овечки вроде.

На Вазова это так сильно подействовало, что он никогда уже не перепечатывал своего стихотворения «Моя вера». Но вместе с этим, осмеянным, в журнале «Периодическо списание» за
1872 год было опубликовано и другое стихотворение Вазова — знаменитая «Сосна», которая стала первой заметной вехой на его поэтическом пути. С этого стихотворения, воспринятого читателями как аллегория бедственной судьбы Болгарии, по существу и начинается у Вазова тема родины, изнывающей под игом.

Еще более решительный поворот от сентиментальных, бездумных стихов к гражданской и патриотической лирике явило собой стихотворение «Гусла, настроенная на новый лад», созданное уже после возвращения на родину в Сопоте в 1875 году. К этому времени Вазов уже член тайного революционного комитета в родном городке. Революционные комитеты Сопота и других городов готовили всенародное вооруженное восстание против турецких поработителей, вошедшее в историю под именем Апрельского. В обстановке растущего воодушевления в канун этого восстания Вазов слагает пламенные, зовущие к борьбе стихи, звучащие как набат,— «Мститель», «Знамя», «Панагюриштские повстанцы». Последнее вскоре стало своего рода гимном Апрельского восстания.
Но принять участие в самом восстании Вазову не удалось. Под угрозой ареста он вынужден был в апрельские дни 1876 года эмигрировать через Константинополь в Румынию.
Там развернулась его активная общественная и литературная деятельность. Став секретарем Болгарского благотворительного общества, он оказывает помощь соотечественникам, бежавшим от османского террора. В Бухаресте Вазов пишет новые патриотические стихи, которые вместе с привезенными из Болгарии составили его первый сборник «Знамя и гусла» (1876). Затем последовал второй—«Страдания Болгарии» (1877), поэтический реквием жертвам Апрельского восстания с верой в близкое освобождение, в помощь, грядущую с севера, что так сильно выражено в стихотворении «Россия».

Россия, как известно, оправдала эти надежды, и уже через год после апрельской трагедии русские войска вступили на болгарскую землю. А вместе с ними вернулся на родину и Иван Вазов.
Любовь к России и ее сынам, принесшим Болгарии свободу, восторг и ликование народа нашли свое яркое отражение в третьем сборнике Вазова — «Избавление» (1878), который завершал, по замыслу автора, эту поэтическую трилогию. Среди патетических образцов гражданской лирики, баллад, элегий, своего рода патриотических од в вазовской трилогии есть и сатирические стихи: «Дизраэли», «Блэнт», «Век», «К Европе», с гневным сарказмом обличающие западную дипломатию, ее политику преступного невмешательства и оправдания злодеяний османских карателей. С этих бичующих стихов и начинается Вазов-сатирик.

По возвращении на родину Вазов работает сперва письмоводителем у свиштовского губернатора, затем судьей в Северной Болгарии, а с переездом в 1880 году в Пловдив, столицу тогдашней автономной области Восточная Румелия2, избирается там секретарем Постоянного комитета Областного собрания. На этом поприще он заботится об улучшении жизни народа, расширении демократических прав. Здесь он активно занимается журналистикой, издает журналы «Наука» и «Зора», газету «Народен глас». Пловдивский период был очень плодотворен в творчестве Вазова. Он отмечен прежде всего появлением нескольких сборников стихов и поэм.
Наряду с серьезными поэтическими произведениями Вазов создает в это время и юмористические стихи по народным мотивам, написанные с улыбкой. «Они дают мне умственный отдых»,— признавался он своему другу профессору И. Шишманову. А накануне приезда в Пловдив, еще в Северной Болгарии в г. Берковице, он сочинил даже комическую поэму с элементами гротеска «Моя соседка Гмитра», где подверг осмеянию мелочность обывателей, их семейные склоки и дрязги. Вазов пробует себя и в таком древнем сатирическом жанре, как басня. Литературным завистникам и недоброжелателям он отвечает басней «Бук и тернии». Под буком он изобразил себя, окруженного терном и разными колючками, которые жалуются, что он им мешает расти.

Ко времени проживания в Пловдиве относится первое обращение поэта к прозе. Это мемуарный очерк «Недавнее» о днях кануна Апрельского восстания и вынужденной эмиграции Вазова в Румынию, опубликованный в журнале «Наука» за 1881 год. А чуть позднее в том же издании появилась повесть «Митрофан и Дормидольский», сразу завоевавшая необычайную популярность. Успеху способствовал юмор, «струя веселости, которая щедро лилась со страниц повести». Она явилась дебютом Вазова в юмористической прозе.

История создания «Митрофана», как называлась вначале эта повесть, связана с курьезным происшествием. За четыре дня до сдачи в производство пятого номера «Науки» стало ясно, что материал одного из авторов к сроку доставлен не будет, и выход номера оказался под угрозой. Тогда редакция поручила Вазову спасти положение.
«Я отправился домой,— вспоминает он,— и стал думать… Перед моим взором мелькнули глухой городок в Северных Балканах, где я перед этим провел на службе полтора года, и две оригинальные фигуры, которые я часто там встречал… Мои впечатления выкристаллизовались, образы приобрели плотность, оставалось только взять их и срисовать… В четыре дня я написал три четверти повести…»
Это высказывание — своего рода окошко в творческую лабораторию писателя-реалиста. Здесь, как и во многих других случаях, проявилась характерная для Вазова черта — идти от жизни, от реальных прототипов, отталкиваться от «виденного и слышанного».
Фигуры двух главных героев, действительно, оригинальны. Даже внешний вид их вызывает удивление и смех. Смех всеобщий. Как в той толпе, через которую они продирались, спеша к «ревизору». Впереди высокий, заросший волосами до звероподобия (вот уж истинный псоглавец!), в заношенном пальто, «из семи пуговиц которого сохранились все, кроме шести» (!), Иван Дормидольский, а за ним нечто низенькое и округлое (недаром
и прозвище — поросенок) — Митрофан Дакито. Эти столь несхожие люди еще и по профессиям антиподы: первый — адвокат, второй — судья. Обе фигуры — воплощенная нелепость, подлинные «пасквили на человечество».

Мы застаем их в повести в первые дни свободы после русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Но они все еще в прошлом. И хотя Дормидольский и выставляет себя «ревнителем возрожденной Болгарии», он всего лишь мелкий и смешной спекулянт на патриотизме. А Дакито даже судить пытается так, как судили при турках. Это новая разновидность болгар старого времени. Но те, что появились десять с лишним лет назад на страницах повести Любена Каравелова, жили под игом, а эти уже получили свободу. Получили свободу, но остались те же, что были. И в этом, пожалуй, и состоит для Вазова их главная нелепость. Не потому ли и юмор здесь на грани сатиры чаще, чем у Л. Каравелова?
В воспоминаниях Вазова невольно обращает на себя внимание подчеркивание популярности этой вещи именно у первых читателей: «В свое (разряд.— Н. С.) время «Митрофан» читался с восхищением». Но только ли дело тут в «юморе, доходящем до карикатуры»? А нет ли в повести чего-нибудь такого, что могло бы особенно задевать за живое болгар сразу после освобождения? Уж не эта ли идиотическая попытка Митрофана осудить Дормидольского за порубку черешни сообразно с законами турецкого владычества? «Приговор» Дакито вызывает хохот окружного врача и, конечно же, читателей. А первые читатели смеялись, должно быть, с особым чувством, с торжеством победителей над нелепой дикостью совсем недалекого прошлого. То, что раньше было трагедией, теперь превратилось в фарс.

История дружбы и ссоры двух друзей, появление в ней мнимого «ревизора» невольно заставляют вспомнить одноименную гоголевскую комедию и повесть об Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче. Один из современников Вазова даже обвинял его в плагиате. Но писатель с чистой совестью отмел эти обвинения, высказав еще раз свое восхищение великим русским писателем, который, по его мнению, настолько неподражаем в своем гениальном юморе, что подражать ему просто невозможно. И действительно, Гоголь, конечно, был источником вдохновения для Вазова. Есть даже некоторые совпадения деталей сюжета и ситуаций, есть общие стилистические моменты вроде знаменитых риторических восклицаний. Но это чисто внешние совпадения. Ведь между вазовским бедным составителем прошений и гоголевским Хлестаковым нет ничего общего. И другие характеры здесь свои, болгарские. Списаны они, как известно, с натуры, как и вся обстановка захолустного провинциального городишка. Да и читатель никогда бы не принял с таким восторгом эпигонское сочинение.
Дальнейшим шагом в юмористико-сатирической прозе явилась повесть Вазова «Чичовцы» (1884), что в буквальном переводе на русский означает — родные дядья, дядюшки. В настоящем сборнике читатель найдет ее под названием «Наша родня».

Здесь мы снова погружаемся в стихию комического, теперь уже в родном вазовском Сопоте. Из многочисленной вереницы сопотцев первым удостоился внимания Вазова местный цирюльник, которому писатель посвятил отдельный рассказ-очерк, опубликованный раньше самой повести. Поскольку вещь была написана при живом прототипе, автор вывел его под вымышленным именем Хаджи Ахилла.
В рассказе «Хаджи Ахилл» Вазов с откровенной симпатией рисует портрет полуграмотного болгарского Фигаро, которого одни считают сумасшедшим, другие — пьяницей, третьи — философом. Кто же он на самом деле, автор предоставляет решить самому читателю. Как видим, наш герой — носитель многих человеческих слабостей, но с возвышающей Ахилла иронией Вазов уподобляет его в этом отношении и Наполеону, и Александру Македонскому, и другим великим людям. Хаджи Ахилл, балагур и острослов, бросающий афоризмы, достойные Вольтера, ядовито высмеивал с порога своей кофейни лукавство, ханжество и лицемерие своих сограждан.
Этот бывалый человек, переживший много трагикомических приключений, обладал не только чувством юмора, но и чувством собственного достоинства. Слитые воедино, они дают особый эффект, как в том случае, когда студент задал непочтительный вопрос о его кунсткамере.
Вазову чрезвычайно импонируют славянская философичность и широта души Ахилла, а поведение цирюльника во время разгрома Сопота башибузуками поднимает его еще выше.
Рассказ «Хаджи Ахилл» укрепил за Вазовым славу юмориста и положил начало его новеллистике, которая дала импульс широкому развитию в болгарской литературе жанра короткого рассказа.
Портретная галерея типов уже в самой повести «Наша родня» чрезвычайно пестра и колоритна. У каждого свой жест, свое любимое словечко, свое пристрастие. Особенно удались Вазову Мирончо с его колпаком-философом, страстный русофил Бейзаде с его доходящей до анекдотизма верой в непобедимость России, Иванчо Йота, маленький человечек «с большим носом и еще большим честолюбием», питающий особую слабость к йоте и сам похожий на эту букву, трусоватый фразер-вольно- думец Фратю и другие. Красочны и выразительны бытовые сцены патриархальной жизни болгар в милом сердцу автора городишке с его кофейней-цирюльней, где читают газеты и обсуждают мировые проблемы, с монастырем, куда ходят на церковную службу, чтобы заодно посплетничать и перемыть кости знакомым, с зеленой лужайкой, где устраивают пикники…

Конфликты в этом захолустье так же смехотворны, как и его обитатели. Основа сюжета «Нашей родни» та же, что и «Митрофана», — распря. Но если там она возникает неожиданно, по случайному обстоятельству, то здесь вражда между двумя соседями Копринаркой и Селямсызом из-за водосточной трубы досталась по наследству от родителей. Она лишь обостряется вывешиванием «сатиры» на одни ворота и рыбьего хвоста — на другие. А параллельно этой идет другая баталия, тоже весьма комичная, между «вольтерьянцами» и «эллинистами» из-за букв алфавита.
Вазов показывает нам своих «дядюшек» в конце 60-х гг., когда в Болгарии наблюдался очередной подъем национально-освободительной борьбы. Но революционное брожение среди сопот-
цев автор передает в основном иронически на фоне действительной борьбы повстанцев Тотю, которая происходит где-то «за кадром».
Комическая палитра Вазова в «Нашей родне» богата и разнообразна — от добродушного юмора до иронической издевки. Последнее с особым блеском проявилось, например, в эпизоде бегства Фратю с пикника, изображаемого как наступление. Некоторые детали повести обнаруживают неожиданную смысловую емкость и некий юмористический или сатирический подтекст. Вот ничего не говорящий нам на первый взгляд камень Вол, с которого г-н Фратю ведет свои патриотические разглагольствования на пикнике. А. если вспомнить, что Христо Ботев погиб на горе с тем же названием, то ирония по отношению к таким, как Фратю, возникает совершенно убийственная. Или вот дополнительная ассоциация уже в духе добродушного юмора: собравшийся уступить в споре о том, от каких букв можно без ущерба отказаться, отец Ставри восклицает: «…Посылаю к чертям титлы…, но йоты не уступлю!» Тут мы словно присутствуем при самом рождении знаменитого афоризма — не уступить ни на йоту.

Повесть «Наша родня» интересна не только сама по себе, но и как своего рода эскиз к роману «Под игом». События романа развернутся в том же Сопоте, и многие из чичовцев станут его героями. В Пловдиве в начале 80-х гг. Вазов создает и свою наиболее значительную из повестей — «Отверженные», посвященную скитальческой жизни болгарских революционных эмигрантов (хэшей) в Румынии, с которыми судьба сводила и самого Вазова в юности. С суровым реалистическим описанием здесь органически сливаются патриотическая романтика и юмор. Юмористические сцены и эпизоды вроде постановки пьесы «Похищенная Станка», сочинение хэшами «сатиры» на Петреску и другие придают «Отверженным» дополнительные краски, жизненную полноту и многомерность.
После освобождения от турецкого ига Болгария оформилась как буржуазно-монархическое государство. В стране начал бурно развиваться капитализм. Углубляется социальное расслоение общества. Идет пролетаризация крестьянства и разорение ремесленников — с одной стороны, и рост капиталов в руках дельцов и ростовщиков — с другой. Дорвавшихся до власти захватывает оголтелая погоня за наживой. Растет казнокрадство. По остроумному замечанию одного из современников, тогда не грабил казну разве только ленивый 3.
Надежды Вазова на то, что с обретением независимости «священный статут правды, равенства и славы воцарится» на его родине, не оправдались. И мы видим, как поэт, идущий по жизни в поисках идеала, «постоянно натыкается на пошлость, постоянно слышит звук сухого металла, который, ныне кумир свирепый, ослепляет души и делает сердца глухими к добру» («Поэт и вдохновение»),
И это разочарование в болгарской действительности после Освобождения, где простой человек «опять слеп и опять в рабстве», где царят фальшь, насилие и хищничество пришедшей.
к власти новой буржуазии, порождает две тенденции в творчестве писателя. Первая выражается в обращении Вазова к теме болгарского освободительного движения эпохи национального Возрождения4, чтобы напомнить о забытых героях и их высоких идеалах, а вторая — в отражении современной жизни во всей ее неприглядности с отрицательным к ней отношением через сатиру.
Так появляются параллельно в пловдивский период «Эпопея забытых» — цикл героико-патриотических поэм о выдающихся болгарских деятелях от Паисия Хилендарского до героев Шипки — и сатирические стихи на современную тему.

Среди этих стихотворений есть своего рода поэтическое и гражданское кредо — «К Свободе», стихотворение мощного обличительного пафоса. После трех начальных строф, воспевающих Свободу, Вазов дает волю своему сарказму по отношению к тем, кто предал «ее святой алтарь». Тираны, попирающие Свободу; покорные рабы, кричащие о своей «вольности»; притворные жрецы и воины Свободы, «что вечно спят», а также другие образы этого программного вазовского стихотворения найдут потом развернутое воплощение во многих произведениях сатирической поэзии и прозы писателя.

Тип добровольного раба высмеян, например, в стихотворении «Искусство не иметь врагов», беспринципного приспособленца — в «Практическом человеке». Поэт язвительно издевается над лицемерными «светскими правилами» в одноименном стихотворении. А в стихотворном памфлете «Сентиментальная прогулка по Европе» он выходит за пределы болгарской жизни и дает меткие и остроумные характеристики европейских стран, народов и национальных деятелей с сатирой на недругов Болгарии.

К этому времени складывается у Вазова свой взгляд на сатиру и задачи сатирика. В одной из статей 1883 года он писал; «…Наступило время предать огню фальшивое и ничтожное… показать болгарской публике разницу между истиной и ложью». То есть главное, по его мнению, не в обличении явных пороков — они и так видны,— а тех, что скрыты, той лжи, что прячется под маской истины.

Но для этого нужна трибуна, и Вазов активно ратует за развитие в Болгарии сатирической печати. «В Европе с огромным нетерпением ожидают выхода сатирических газет и журналов,— писал он в той же статье.— Русские, например, читая «Отечественные записки», в которых участвует и талантливый сатирик Салтыков-Щедрин, читают прежде всего его статьи, где он безжалостно разит все позорное, подлое, продажное, вредное…»
И сам Вазов следует примеру великого русского сатирика. Его произведения 80—90-х гг. прочно утвердили критическую направленность в быстро набиравшей силы молодой отечественной литературе. Его опыт поддерживают и развивают другие болгарские сатирики — Стоян Михайловский, Алеко Константинов, Георгий Кирков, выступая с критикой буржуазных нравов, полицейского произвола и насилия,

В букете нравственных и социальных пороков тогдашнего болгарского общества Вазов особенно нетерпим к политическим спекуляциям и махинациям в борьбе за власть. В рассказе «Кандидат в «хамам» (1890) с горьким чувством он высмеял комедию выборов в Областное собрание Восточной Румелии, свидетелем которых был, когда жил в Пловдиве. Писатель уловил иронию уже в самом факте размещения местного парламента в перестроенном здании бывшей турецкой бани («хамама»). Своим заголовком он словно хочет сказать, что грязным политиканам, беспринципным и циничным, подобным тому депутату, который везет героя рассказа на встречу с избирателями, действительно место в «бане», но в бане сатирической, которую им и устраивает.
После воссоединения Болгарского княжества в 1885 году с Восточной Румелией в единое государство последовал период сложной политической борьбы, в результате которой произошло усиление личной диктатуры С. Стамболова, взявшего ориентацию на крупную буржуазию и землевладельцев, а во внешней политике — жесткий антироссийский курс. В разгуле репрессий против сторонников сближения с Россией, во время которых погибает один из его братьев, Вазов вновь покидает родину и как политический эмигрант поселяется в Одессе в начале 1887 года.
В этот «русский» период его творчества снова отчетливо дают себя знать две ведущие тенденции, связанные с его неприятием современной ему болгарской жизни. Выражением первой тенденции было в известной мере создание писателем национальной эпопеи — романа «Под игом».
Не только тоска по родине и желание увековечить величайший переломный момент в ее истории, каким было Апрельское восстание, привели Вазова к этому произведению. Романом «Под игом», как и «Эпопеей забытых», он хотел напомнить о великих демократических идеалах борцов за свободу и справедливость: если будем «оплевывать свой идеал, если забудем про кровь и пламя пожаров… это будет позор и преступление»,— скажет главный герой романа в его финале, словно обращаясь к тем, кто, подобно Стамболову, бывшему участнику освободительного движения, предал идеалы демократии, став поборником антинародной политики.

Думается, что одним из секретов художественной силы этого крупнейшего произведения Вазова, вошедшего в мировую литературу, является то, что с драматизмом здесь органически слито комическое, остроумное, веселое. Комическим элементом в себе роман обязан во многом уже знакомым по «Нашей родне» фигурам Хаджи Смиона, г-на Фратю, отца Ставри, Иванчо йоты, получившим вторую жизнь на его страницах. «Под игом» невозможно себе представить и без остроумия тети Гинки, веселости доктора Соколова, острословия и добродушных шуток слепого певца Колчо и др. Юмор в романе — свидетельство неизбывной силы народа, не теряющего присутствия духа даже в самые трудные минуты.

Вторая тенденция — сатирическое отношение к современности — в период эмиграции в России была стимулирована сознанием того, что на родине «черные тучи заволокли солнце правды и справедливости…»
Свою боль и тревогу по этому поводу Вазов излил в острейшей политической сатире «Эпоха рождает героев». Образ главного героя этой повести Гороломова оказался настолько типичным, что стал в Болгарии нарицательным. Некоторые критики усматривали в нем памфлет на Стамболова и стамболовщину, но смысл и значение этого типа, конечно, гораздо шире,
Гороломов (в пер. на русский — Буреломов)—действительно идущий напролом. Он из тех, кто дорвался до свободы попирать и расталкивать локтями на пути к своей корыстной цели. Очень похожий на него субъект встречается уже в ранее написанных сатирических стихах: «Познал я практику страстей.

Я рвал, хватал, лукавил, переменил сто должностей и сто житейских правил!» («Практический человек»). За ореолом мятущейся личности в Гороломове скрывается в действительности тот же «практический человек», который выискивает в жизни просто наиболее выгодное для себя амплуа («Самое умное — пользоваться обстоятельствами»). Но несмотря на умение пользоваться ими, он в каждом деле в итоге обнаруживает свою несостоятельность, поскольку и социально, и нравственно он человек ложный, живущий постоянно под какой-либо маской. Даже фамилию, подобно своему собрату в политиканстве Мортагону из одноименной комедии, он поменял на более «престижную». В литературе, пожалуй, трудно найти такого же махрового подлеца: обольстителя, вора, вымогателя, доносчика и т. п. Но главная опасность этого типа в том, что «он делал подлости с сознанием собственного достоинства».
Финал повести парадоксален: этот обанкротившийся проходимец оказывается в положении кандидата чуть ли не в министры. Когда услыхавший об этом в кругу министров Китеров выражает сомнение, поскольку знает позорное прошлое Гороломова, следует подтверждение: именно так. Гороломов — сила!
Да, он сила, и как раз та, которая нужна кучке политических воротил, столь же беспринципная, сколь и бесчеловечная, от которой, как от гороломовской «публицистики», «исходит треск сокрушаемых костей и запах кладбищ и боен…»

Вазов не жалеет сатирических штрихов в обрисовке этого мнимого героя, особенно в эпизодах «патриотической» оргии новоявленных якобинцев. Здесь много смехотворного. Но смех саркастичен и звучит он сквозь большую тревогу. Нам словно слышится вопрос: что же это за общество, которое рождает таких «героев»? В своем Гороломове Вазов предостерегающе создал образ погромщика под маской революционера, некий прообраз будущего фашиста. Именно таким на руку «зверские инстинкты толпы», им легче плыть «в мутных волнах» подобной стихии, им нужно «ура», рожденное от подкупа и фальши». И, наверно, не случайно вместе с повестью о Гороломове в Одессе он пишет один из самых острых сатирических стихов «Ура!». В нем гнев своего сарказма поэт направил не только на деспотизм правителей, но и на стадность толпы подкупленных или обманутых крикунов, которые с одним и тем же «ура» и свергают, и возводят на престол монархов. Тут нельзя не отдать должное проницательности скептицизма поэта: избрание в июне 1887 года (что и было толчком для написания «Ура!») нового князя Ф. Кобургского привело к усилению реакционного курса и упразднению остатков демократии. Вот почему это стихотворение было впервые напечатано только в народно-демократической Болгарии в 1954 году.

Возвратившись на родину в 1889 году, Вазов поселяется в Софии. Начинается новый, столичный период его творчества. Некоторое время он еще принимает непосредственное участие в политической жизни страны, а затем до конца дней своих целиком отдается литературе. Писатель активно работает во всех жанрах. Он пишет романы о современной жизни — «Новая земля» (1896) и «Казаларская царица» (1903), а также исторические повести, поэмы, драмы.
На события двух балканских (1912 и 1913) и первой мировой войны (1914—1918) он откликается стихотворными сборниками. Последнюю книгу своей поэзии Вазов выпускает в 1919 году под названием «Запахла моя сирень».
На рубеже веков у Вазова выходит несколько собраний его повестей, рассказов, очерков: в трех томах «Повести и рассказы» (1891—1893), в двух — «Царапины и пятна» (1893—1895) и однотомники—-«Виденное и слышанное» (1901), «Пестрый мир» (1902), «Утро в Банки» (1905). Разнообразные по тематике и характеру произведения этих сборников дают широкую картину болгарской жизни того времени. В отдельных рассказах, очерках, воспоминаниях еще находит отражение тема национально-освободительной борьбы недавнего прошлого (рассказы о В. Левеком, «Болгарка» и т. п.). Но преобладающей становится тематика современности. С глубоким сочувствием показывает Вазов бедственное положение простого труженика. Пером критического реалиста он обнажает уродливые явления жизни и все чаще прибегает к сатире.

Подобно своему двойнику —- писателю Кардашеву в повести «Кардашев на охоте» Вазов продолжает упорно идти по жизни, как тот по городу, в поисках идеала, но так же, как и Кардашев, чаще всего натыкается на пошлость, на корысть -— «главный двигатель всех бесцветных душ». Что ж, если жизнь достойна сатиры — «пусть будет сатира!» — приходит к выводу Кардашев — Вазов.
В повести «Кардашев на охоте», состоящей из множества эпизодов и сцен, Вазов эффектно использовал прием «срывания маски». Каждый из сонма нравственных уродов, с которыми сталкивается Кардашев в поисках сильных характеров, высоких стремлений, предстает сначала таким, каким он кажется, а затем — таким, каков он есть на самом деле: безобидный нотариус Братемойев оказывается опасным графоманом, смелый оратор Карафинков — ничтожным конъюнктурщиком, вдова-майорша Царивоева — расчетливой кокеткой и т. п.
И под каждой маской — не то. Даже в сумасшедшем доме Кардашев не нашел того, чего искал. Даже здесь нет никого, кто бы помешался на какой-нибудь возвышенной донкихотской идее. Бацилла меркантильности проникла и сюда: один все время загибает пальцы — считает какие-то убытки, другой помешан на кладоискательстве… Всего один с манией величия, да и тот… графоман!
В очерково-публицистическом плане представлены в повести картины политической жизни столицы, сцены в Народном Собрании, уличные манифестации и пр. В тоске по «партии милосердия» Вазов скептически смотрит на борющиеся за власть буржуазные партии. Его сатирическое к ним отношение весьма ярко проявилось в сцене уличной перепалки между сторонниками правящей партии и оппозиции. Срывая маски и здесь, Вазов стремится показать «разницу между истиной и ложью», между наемными горлопанами из «партийной черни», вроде Матрапанчева, и подлинными представителями народа, участниками массовой антистамболовской манифестации 18 мая 1894 года.
Старик Танаско, переживший русско-турецкую войну под Стара-Загорой, несет в себе больную для Вазова тему равнодушия к Освобождению. С горькой усмешкой Кардашев в разговоре с ним обнаруживает, что тот живет не памятью о подвигах русских солдат и болгарских ополченцев, а исключительно вздохами о потерянных в огне войны лавке и товарах. Да, это не Хаджи Ахилл, оставшийся с одним копьем и бабушкой Евой и не потерявший оптимизма! В том была широта натуры, незаурядность и даже какое-то величие. А этот жалок, мелок и корыстен.
При сопоставлении таких произведений, как «Наша родня» и «Кардашев на охоте», наглядно выступает эволюция, которую претерпела юмористико-сатирическая проза Вазова. В повествовании о сопотцах преобладал юмор, в рассказах о столичных типах — ирония. Даже в колорите разница. Там радужная красочность, здесь рисунок строгий, скупой, черно-белый.
Новым примером удачного присутствия сатиры и юмора в крупном эпическом произведении явился уже упомянутый роман Вазова «Новая земля» (1896), посвященный болгарской жизни в период от русско-турецкой войны до объединения Северной и Южной Болгарии (1885). Здесь мы находим и грубоватый юмор («Дикий Барин»), и блестящую иронию («Письмо графа Марузина»), и сатиру на утрату высоких возрожденческих идеалов во имя «свирепого кумира» на этой «новой» земле, где «теперь все возгласы, стремления, вопли патриотов и партий переводятся… одним словом: деньги!» Именно здесь фигурирует ревущий «отчаянно, разинув пасть», карман накопителя — меткий гротеск, восходящий к вазовской публицистике 80-х гг., где писатель пенял на узкие кругозоры и «широко раскрытые» карманы современников.

Но наиболее разнообразно и широко «пестрый мир» корысти, пошлости и лицемерия, подлый и жестокий, осмеян Вазовым в его рассказах. Взять хотя бы новеллы о буржуазных чиновниках и спецах. Эти непритязательные бытовые зарисовки содержат подчас большой социально-критический смысл. В рассказе «Две двери» курьезный случай разоблачает двух продажных адвокатов, качающих деньги из своих клиентов по сговору между собой. Похожим нечистым делом заняты и эскулапы в рассказах «Доктор Андрозов» и «Ah, excellence!». Герой последнего
в жажде иметь кучу денег приписывает своему пациенту кучу несуществующих болезней. Но в осквернении самой гуманной профессии их всех превзошел тюремный врач Н. из рассказа «Травиата», который обругал избитого до полусмерти политзаключенного и, «даже не осмотрев, удалился». Здесь у рассказчика уже не смех, а «гнев сквозь слезы». Новелла построена на саркастическом контрасте между прекрасным (музыка оперы, летящая в окно из ближайшего парка) и отвратительным (избиение- стамболовцами в камере человека). Кстати, здесь тот же зловещий Третий участок, в котором «геройствовал» и Гороломов.

Рассказ «Травиата» написан не только с гневом, но и с тоской по идеалу —- «герою милосердия», который предстает перед читателем уже в другом рассказе Вазова — «Безвестный герой». Разорившийся мелкий торговец Ненко, получив место жандарма после долгих мук безработицы, теряет его из-за того, что отказался истязать в участке безвинного Кунчева. А дома восемь ртов и больная жена! Кажется, уж тут не до смеха. Но, как ни странно, в рассказе… смеются. Смеются жандармы, которые со смаком исполнили то, от чего отшатнулся Ненко. Им не понять, как мог этот «темный» человек (а в оригинале название «Темный герой») «плюнуть на заработок из-за Кунчевой задницы». Вот уж действительно темный, если не способен усвоить простые волчьи законы.
А чтобы дети не становились такими темными, некоторые предусмотрительные папаши («Теория Братанова») воспитывают их так, чтоб они вырастали «волками, а не овцами». По своей педагогической «теории» Братаков даже не наказал сына после того, как тот его ударил: «Молодец! Если он поднял руку на отца — значит, поднимет на любого, не даст себя в обиду».
Падению морали в буржуазной семье посвящены и другие рассказы. Такие, как «Драма» и «Траур», высмеивают ее в аспекте супружеских отношений. Название первого — явно ироническое. Измена жены здесь выглядит как пошлая комедия. Второй рассказ курьезный: муж застает жену за примеркой траура после того, как ей уже известно, что он остался жив… Объяснение автором ее поступка тоже не лишено иронии.
Какое бы произведение Вазова. вы ни взяли, его симпатии всюду на стороне простого, честного, трудового человека. И в рассказах нашел отражение этот глубокий демократизм их автора. В новелле «Урок» Вазов готов пожать руку крестьянину за то, что тот находчиво и остроумно преподал «урок человечности» двум дамочкам, проявившим спесь и высокомерие. И в рассказе «Прислуга» сочувствие автора отнюдь не на стороне г-жи Раковой, кому уход прислуги — «целая шекспировская трагедия». Тут с язвительной иронией показан ее муж, который вынужден спускаться вечером к колонке за водой, «спрятав кувшин под пальто», чтобы никто не увидел, как низко пал такой важный начальник. Их чванливое барство Вазов «наказывает» злой шуткой крестьянина шопа.
Богатство тональностей, характерное для творчества Вазова вообще, заметно и в его новеллах. Вот рассказ «Фельдфебель Стамболков», Здесь не только юмор, но и лиризм от присутствия поэзии, которая «под оболочкой мелочности и грубости» делает прекрасной душу даже солдафонского фельдфебеля.

Поэзия, литература, жизнь писателя и его судьба — темы, очень близкие сердцу Вазова. Здесь много полемического, колючего. В фантазии-шутке «Доктор Джан-Джан» высмеян графоман, страдающий «манией величия, какой не наблюдали еще ни в одном сумасшедшем доме». В этом гротесковом честолюбце угадывается современник Вазова К. Крыстев, критик и философ, глава группы болгарских модернистов. В ответ на их обвинения с позиций «чистого» искусства в «тенденциозности» и «примитивности» Вазов высмеял в этой шутке претенциозность и пустоту их опусов, где нет ничего, кроме «глубокомысленных многоточий и гениальных восклицательных знаков». В остроумной стилизованной пародии «Японские силуэты» он издевается над бездарными писаками, книги которых, обреченные на забвение, заставляют «трещать от тяжести полки книжных магазинов». А в рассказе «Будущий литературный кружок» Вазов выставил на посмешище целую компанию подобных служителей муз, снедаемых взаимной завистью, болезненным самолюбием и мелочными счетами.
О том, как прекрасна жизнь «в саду муз», можно судить еще и по одноименному юмористическому этюду. В этом саду нет махровых цветов, зато есть махровые, то бишь обтрепанные и даже рваные брюки юного поэта, который за полгода регулярного сотрудничества в журнале имеет от редактора-банкрота только обещание подарить сочинения Некрасова в качестве гонорара. И бедняге поэту приходится напоминать редактору, что «поэты хоть и неземные существа, а тоже, не могут без брюк обходиться…» Густая ирония и остроумные повороты текста делают этот маленький рассказ подлинным шедевром юмористики.

Что ж, может быть, тогда оправдана тревога родителей маленького Николчо Никифорова из рассказа «Проштыпальник», который на обряде «выбора» профессии взял со столика не сабельку (быть военным), не крестик (священником) и, главное, не золотую монету — символ богатства, а… книжку, чем предрек себе судьбу писателя? Но Вазов, знающий, как трудна в мире наживы стезя писателя, все же над ними издевается,— над узостью их интересов, над их тупой приверженностью все тому же «свирепому кумиру» — золоту, который убивает в человеке человеческое.
Золотые горы. Мечта о них не дает покоя не только Никифоровым. Из-за нее попался на удочку авантюристов и ученый- иностранец доктор Карло в рассказе «Золотая гора». Вазов с горькой усмешкой показывает, как тихий кабинетный «муж науки», завороженный блеском золотоносной руды, сам превращается в наглого авантюриста и, пользуясь недоразумением, рвется еще и в депутаты. Карло терпит крах. Но еще до разоблачения его псевдооткрытие распахнуло ему двери «в одно крупнейшее научное общество Европы». Да, в мире авантюризма авантюристы хоть что-нибудь да урвут!
Урвать повыгодней местечко для себя или «родного человечка» стремятся и многочисленные просители, лезущие в дом министра Балтова буквально изо всех щелей в комедии «Искатели
теплых местечек» (1903). Эта комедия — вершина сатирической драматургии Вазова. Судя по всему, в ней нашли отражение личные впечатления, связанные с недолгим пребыванием писателя на посту министра просвещения в конце 90 гг. Здесь Вазов осмеял получившую широкое распространение в тогдашней Болгарии практику использования государственных должностей в корыстных целях. Службогонство (так по-болгарски называется погоня за должностями) показано Вазовым в комедии как настоящая социальная болезнь, как пагубное стремление от живого труда к «оплачиваемому безделью»; «парикмахер бросил бритву, торговец — аршин, крестьянин плуг…— все хотят служить».
И в дом к министру Балтову рвутся как раз такие: Хоров — выпускник земледельческой школы, а просится в начальники вероисповедалыюго отдела, Коковидов — учитель, а хочет в таможню, а некий Страхил Боздуганский, темная личность непонятной профессии с пистолетом в кармане и девизом; «Служба или смерть!», согласен на любое местечко.

Комический эффект, усиливающий впечатление повального службогонства, возникает, когда родственник министра Квасников, приехавший из провинции, единственный, как казалось, бескорыстный гость в доме Балтова, отбивавший натиск «службогонцев», вдруг оказывается сам просителем, да еще и по целому списку, в конце которого значится и его имя.
В этой пьесе нашли свое драматургическое воплощение многие сатирические мотивы более ранних произведений прозы: спекуляция на патриотизме, махинации с должностями, вплоть до раздачи их в качестве приданого, перемена фамилий на более громкие, добывание тепленького местечка любыми средствами в том числе и женскими чарами, как это было, например, в рассказе «Выхлопотала».
Главная сила вазовской комедии в том, что в ней автор сумел подняться от нравственно-бытового до социально-политического обличения, усматривая корень зла в антинародной сущности правящих партий: «Теперь у каждой партии,— говорит возмущенный Балтов,— тысячи голодных ртов, тысячи своих людей, которых она должна приобщить к государственной трапезе, раз пришла к власти, а тысячи других, выгнанных со службы, ждут новых политических перемен, чтобы опять дорваться до жирного куска. У каждой партии—целая армия паразитов, сбившихся с пути, ненужных обществу, способных существовать только за счет народа…»
Заключительные слова монолога о неизлечимости этой социальной болезни звучат как обвинение в несостоятельности самого общественного строя современной Вазову Болгарии.
Помимо этой пьесы и упомянутого выше политического фарса «Господин Мортагон», Вазов написал еще несколько сатирических комедий. Им принадлежит роль первых «ласточек» сатиры на болгарской сцене. Если в героико-патриотической и исторической драматургии у Вазова были предшественники в лице В. Друмева и Д. Войникова, то тут он выступает как первопроходец. И хотя в современном репертуаре большинство этих пьес мы не встретим, они имели важное значение в период зарождения национального театра.

Вазов не был «чистым» сатириком, как, скажем, болгарский Ювенал Стоян Михайловский или создатель знаменитого «Бай Ганю» Алеко Константинов. Сатира и юмор — одна из сторон вазовского многогранного дарования. Они придали широту его творческому диапазону, позволили передать жизнь с особой полнотой, глубже отразить ее противоречия, выразить активное отношение художника к действительности.
Комизм Вазова отличается неподдельностью, отсутствием натуги и нарочитости. Он редко использует условные формы — гротеск, иносказание и пр. В основе вазовской юмористики и сатиры несоответствия и несообразности, подсмотренные им в самой жизни. И в юморе и в сатире Вазов был прежде всего реалистом. В преувеличениях и заострениях он настолько тонок, что даже там, где, по его словам, он окарикатурил своих прототипов (как, например, в «Нашей родне»), нам кажется, что они такими и были в действительности.
В сатирическом произведении, по меткому замечанию Андрея Платонова, должен «просвечивать» авторский идеал. Именно так у Вазова. Сквозь сатиру на беззастенчивых политиканов, лжепатриотов и фальшивых народолюбцев, больших и малых героев для себя проступают живые воплощения героизма во имя ближнего, во имя народа, во имя человечества: безымянная старушка на горной тропе с чужим ребенком под пулями башибузуков из очерка «Уголок Стара-планины», крестьянка Илица, рискующая собой и внуком ради спасения повстанца в рассказе «Болгарка», молодые бунтари из романа «Под игом» и, наконец, вожди освободительного движения Левский и Ботев, мечтавшие освободить не только свой, но и другие порабощенные народы. За сатирическими типами всевозможных тунеядцев нам видятся по контрасту с ними вазовские образы людей созидающего труда, вроде жницы или пахаря, перед которыми писатель призывал снять шапки.
Приняв творческую эстафету от зачинателей новой болгарской литературы — в юмористической прозе от Л. Каравелова, а в сатирической поэзии от П. Славейкова и X. Ботева, Вазов достойно продолжил и развил их традиции.. Не говоря уже о широком влиянии всего многообразного творчества писателя на дальнейшее развитие отечественной литературы, он немало предвосхитил, в частности, в юморе и сатире. Хотя литературные параллели вещь довольно скользкая, но в неряшливости, беспардонной предприимчивости, самодовольстве и самоуверенности вазовского Дормидольского так и чудится будущий «чумазый» Бай Ганю, герой одноименных очерков Алеко Константинова. Традиции вазовского реализма, пронизанного юмором или обостренного сатирой, с успехом по-своему развивали такие замечательные реалисты-демократы, как Елин Пелин (1877—1949) и Георгий Стаматов (1869—1942). Вдохновляющим источником и примером служат юмористика и сатира Вазова и для современных писателей.

Многое, с чем боролся Вазов, отошло в прошлое. Но его сатира имеет не только историко-литературное значение. Она актуальна и сейчас, ибо высокий нравственный идеал писателя созвучен и близок нашему идеалу.

Н. СИМАКОВ. Вступительная статья к книге „Пестрый мир“ Москва. Изд. „Правда“ 1986г.

1. Цанева М. В търсене на героя. София, 1979, с. 195.
2. Восточная Румелия была образована в 1878 году согласно решению Берлинского конгресса, по настоянию западных держав в южной части Болгарии, чтобы воспрепятствовать образованию единого болгарского государства под покровительством России. Воссоединилась с Болгарским княжеством в 1885 году.
3. Северный вестник, 1887, № 3, стр. 133.
4. Болгарское Возрождение — эпоха формирования болгарской нации, подготовки и осуществления национально-освободительной буржуазно-демократической революции в Болгарии (1762—1877).

Открытие памятника Ивану Вазову в Москве в 2011г.