Романъ „Наканунѣ“ и его герои. Из книги 1911 г.

BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
декември 2020
П В С Ч П С Н
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031  

Романъ „Наканунѣ“ и его герои. Из книги 1911 г.

Романъ „Наканунѣ“ и его герои.

Переходной моментъ и отраженіе его въ романѣ „наканунѣ“. Отзывъ Добролюбова о герояхъ „Наканунѣ“. Блѣдность и недоконченность художественнаго образа Инсарова.
Характеристика Шубина.—Талантливость, недюжинныя способности, отзывчивость, доброта. Эстетическое наслажденіе жизнью, эгоизмъ, легкомысленное отношеніе къ вопросамъ совѣсти и слабая отзывчивость къ вопросамъ общественности.

Характеристика Берсенева.—Строгое отношеніе ко всѣмъ своимъ поступкамъ и дѣйствіямъ. Долгъ и обязанность какъ фундаментъ, на которомъ построены всѣ отношенія къ самому себѣ и окружающимъ. Призваніе Берсенева. Роль мирнаго, культурнаго дѣятеля. „Дѣло“ Берсеневыхъ.

Характеристика Инсарова.—Біографія Инсарова. Отсутствіе чего либо чрезвычайнаго, выдающагося въ характерѣ Инсарова. „Дѣло“ Инсарова. Тѣсная, неразрывная связь между личнымъ дѣломъ Инсарова и дѣломъ всего народа. Энтузіазмъ Инсарова, его непоколебимая увѣренность въ торжество своего дѣла. Превосходство Инсарова надъ всѣми остальными героями романа и причины такого превосходства. „Общественная стоимость“ Инсарова. Блѣдность художественнаго образа Инсарова. Инсаровъ, какъ проповѣдникъ близкаго кануна.


Дѣйствіе романа относится къ послѣднему десятилѣтію, непосредственно предшествовавшему эпохѣ великихъ реформъ царствованія Александра 2го. Мы „наканунѣ“ одного изъ наиболѣе поучительныхъ моментовъ въ нашей исторіи, на порогѣ грандіознаго переворота, котораго съ такимъ мучительнымъ нетерпѣніемъ ждало нѣсколько поколѣній лучшихъ русскихъ людей, не отказавшихся отъ вѣры въ великое будущее своей родины. Въ народныхъ низахъ чуткій наблюдатель уже могъ подмѣтить то настроеніе, которое съ такой потрясающей красотой и величіемъ проявилось въ столь памятный 1861ый годъ, и въ широкихъ слояхъ русской интеллигенціи приходилъ къ концу періодъ переоцѣнки всѣхъ цѣнностей людей 40хъ годовъ.

Герои одного только красиваго „слова“, Родины, очевидно, уже отживали свой сравнительно долгій вѣкъ, и на смѣну этому измаявшемуся тѣломъ и душой „отставному человѣку“ шелъ герой „дѣла“, выросшій въ иной средѣ, закаленный въ буряхъ и непогодахъ жизни, герой, прошедшій суровую школы труда и лишеній. Историческій процессъ уже подготовилъ приходъ въ русскую жизнь Базаровыхъ. Еще нѣсколько лѣтъ, и Базаровы должны были открыто заявить о своемъ существованіи, выступить дѣятелями на широкой аренѣ обновленной Россіи. Базаровыхъ ждали съ нетерпѣніемъ, съ тревогой, съ надеждой, ждали, какъ привѣтливую и ликующую весну послѣ долгой и холодной зимы, покрывшей ледянымъ покровомъ всю окружающую природу…

Моментъ былъ переходной, и запечатлѣть его въ яркихъ и правдивыхъ образахъ—была задача не изъ легкихъ даже для первокласнаго художника. Легко было ошибиться въ настроеніяхъ общества, принять несущественное за наиболѣе важное и доминирующее и оказаться, такимъ образомъ, не властителемъ думъ читающей Россіи и не чуткимъ эхомъ подлинной жизни. Задача, повторяемъ, была не изъ легкихъ.

И, дѣйствительно, многіе готовы были усмотрѣть въ произведеніи Тургенева незнакомство съ изображаемой имъ средой, отсутствіе вѣры въ творческія силы русской интеллигенціи, неправильное отраженіе давно назрѣвавшаго процесса. Вѣдь—говорили—Инсаровъ, центральная фигура романа, этотъ безкорыстный служитель великой идеи освобожденія родины—не нашъ, не русскій, ни по складу своего ума и энергіи, ни по настроенію, только временно пріютившійся среди родственнаго народа болгаринъ! Да и Елена, русская дѣвушка, не пожелала вернуться на родину и пред почла остаться тамъ, гдѣ соотечественники ея героя боролись за дѣло Инсаровыхъ! У насъ остались лишь Шубины, Берсеневы, хорошіе и чуткіе люди, но не изъ изъ тѣхъ, кто можетъ быть кузнецомъ новой жизни!

Тогда же писалъ Добролюбовъ—а его устами говорила лучшая и наиболѣе чуткая часть нашей молодежи—: „Правда, для широкой дѣятельности нѣтъ у насъ открытаго поприща; правда, наша жизнь проходитъ въ мелочахъ, въ плутняхъ, интрижкахъ, сплетняхъ и подличаніи; правда, наши гражданскіе дѣятели лишены сердца и часто крѣпколобы, наши умники палецъ о палецъ не ударятъ, чтобы доставить торжество своимъ убѣжденіямъ… Все это такъ. Но мы все таки думаемъ, что теперь въ нашемъ обществѣ есть уже мѣсто великимъ идеямъ и сочувствіямъ, и что недалеко время, когда этимъ идеямъ можно будетъ проявиться на дѣлѣ“. И дальше.— „Для удовлетворенія нашего чувства, нашей жажды, нужно болѣе: нуженъ человѣкъ, какъ Инсаровъ,— но русскій Инсаровъ“. Добролюбовъ былъ правъ постольку, поскольку рѣчь могла идти о 1859 годѣ—время проявленія романа,—ибо тогда всякій чуткій наблюдатель родной дѣйствительности уже могъ почувствовать біеніе новой жизни, могъ, не ошибаясь, заявить, что на нивѣ, распаханной руками предыдущихъ поколѣній, созрѣли пышные колосья. Но дѣйствіе романа происходитъ въ 1853 году, то есть до позорной для національнаго самолюбія Крымской кампаніи, тогда, когда поколѣніе Добролюбовыхъ—Базаровыхъ еще сидѣло на школьной скамьѣ, а на смѣну Рудинымъ—Бельтовымъ еще никто не пришелъ!

Но романъ все же носитъ символическое названіе „Наканунѣ“. Не „наканунѣ“ „большого дѣла“ въ русской жизни, наканунѣ интересной и многообѣщающей эпохи, предъ разсвѣтомъ, когда взойдетъ яркое солнце, и исчезнутъ густыя сумерки дореформеннаго существованія? Гдѣ признаки такого переворота въ обществѣ, кто пришелъ въ роли вѣстника грядущей весны? Въ чемъ наши надежды, наши упованія, гдѣ найти глубокую вѣру въ наступленіе лучшихъ дней? Эти вопросы съ принудительной необходимостью тревожили читателя романа: не найдетъ ли онъ отвѣта на большой вопросъ родной дѣйствительности, вопросъ самого писателя? Но полнаго отвѣта не нашелъ читатель, ибо тотъ, кто долженъ былъ воплотить въ своемъ образѣ молодую Россію, оказался не нашимъ, не русскимъ, въ значительной степени только носителемъ идеи, только представителемъ послѣдней, но не живымъ человѣкомъ, со всѣми своими слабыми и сильными чертами! И, быть можетъ, противъ собственнаго желанія Тургенева родная дѣйствительность повѣдала о своемъ существованіи устами Шубина и Берсенева, а въ лицѣ Елены только сильнѣе подчеркнула, что нѣтъ еще подлиннаго, захватывающаго всего человѣка дѣла на родинѣ самого писателя…

Обратимся къ героямъ романа, постараемся узнать, гдѣ же то „наканунѣ“, которое такъ мучительно нужно было великому народу.

Передъ нами прежде всего Шубинъ. Съ нимъ мы знакомимся уже на первыхъ страницахъ романа. Талантливый скульпторъ, остроумный и интересный собесѣдникъ, человѣкъ недюжинныхъ способностей, чуткій ко всему красивому и изящному. Въ немъ много страсти, темперамента, много непосредственности, дѣтскаго и наивнаго. Онъ не плохой человѣкъ, часто очень отзывчивый, добрый. Но не ему предстоитъ роль кузнеца новой жизни, онъ не изъ тѣхъ, кто прокладываетъ новые пути въ недоступной еще человѣку пустынѣ, не изъ тѣхъ, кто видитъ красоту въ красивомъ дѣлѣ. Онъ любитъ больше всего и прежде всего самого себя, онъ стремится къ счастью, но не къ счастью ближняго, который его слишкомъ мало интересуетъ, онъ жаждетъ лучшаго, чѣмъ подлинная дѣйствительность, но это „лучшее“ онъ хочетъ завоевать не для широкихъ массъ, для себя и только для себя. Въ немъ много вѣры, но вѣры опять таки въ самого себя. Словомъ, изящный и талантливый эпикуреецъ, къ тому же эпикуреецъ, выросшій въ обстановкѣ россійскаго барства: лѣнивый, весь въ противорѣчіяхъ, безъ стойкихъ и твердыхъ убѣжденій. „Мое—я“— мои страданія, мое горе—всегда на первомъ планѣ у нашего героя, и потому и въ страданіи онъ не перестаетъ любоваться собой, въ несчастьи и въ личныхъ неудачахъ Шубинъ всегда найдетъ утѣшеніе въ самолюбованіи. Въ немъ все зависитъ отъ минуты, отъ минутнаго увлеченія, и никакія впечатлѣнія не осѣдаютъ глубоко въ душѣ. И онъ столько же искрененъ, сколько и притворяется, и такъ же легко совершаетъ легкомысленные поступки, какъ и раскаивается вскорѣ въ нихъ. Елена вѣрно опредѣлила его. „Вы воображаете—говоритъ онъ ей—что во мнѣ все притворно; вы не вѣрите моему раскаянію, не вѣрите, что я могу искренно плакать! „Нѣтъ—отвѣчаетъ Елена Шубину—я вѣрю въ ваше раскаяніе, и въ ваши слезы я вѣрю; но мнѣ кажется, самое ваше раскаяніе васъ забавляетъ, да и слезы тоже“. Елена права, и ея отзывъ нисколько не преувеличенъ: вѣдь Шубинъ—только прелестная, пестрая бабочка,. да къ тому же бабочка, которая любуется своимъ нарядомъ, чего бабочки не дѣлаютъ!

Это—типъ эстетика стараго закала, эстетика 40хъ годовъ, когда эстетическое наслажденіе жизнью признавалось со стороны одной части нашей молодежи—для нея очень типиченъ нѣкогда близкій другъ Тургенева, Бѣлинскаго и Герцена, талантливый и умный Боткинъ,—абсолютной истиной, когда удаленіе отъ темныхъ сторонъ родной дѣйствительности въ заоблачныя высоты наслажденій гармоніей и созерцаніемъ окружающаго возводилось на пьедесталъ, а борьба съ „проклятой россійской дѣйствительностью“ представлялась ненужнымъ и безполезнымъ самопожертвованіемъ! И въ тоже время эти люди претендовали на то, чтобы быть „номеромъ первымъ“, какъ откровенно заявляетъ Берсеневу Шубинъ, въ то же время они, вполнѣ искренно, ставили себя выше „толпы“, не имѣя къ тому никакихъ основаній, ибо ихъ общественная стоимость была весьма ничтожна! Повторяемъ, не въ нихъ была надежда и упованіе жаждавшей обновленія Руси.

Инымъ вырисовывается предъ нами Берсеневъ. Онъ такъ же, какъ и Шубинъ, хочетъ и мечтаетъ о счастьи и наслажденіи, любви и красивой, не напрасно прожитой жизни. Но съ совершенно другими требованіями подходитъ онъ къ себѣ и къ окружающимъ, въ иномъ свѣтѣ видитъ Берсеневъ осуществленіе своего идеала. Берсеневъ очень строгъ къ себѣ, онъ контролируетъ каждый свой шагъ и поступокъ, всѣ его отношенія къ себѣ самому и къ другимъ построены на фундаментѣ—долгъ, обязанность. Отъ нарушенія того и другого онъ сильно страдаетъ, и если предъ, нимъ—диллема: личное счастье или нарушеніе своего долга—Берсеневъ откажется отъ перваго во имя второго! Но Берсеневъ—человѣкъ съ невысокимъ полетомъ мысли и чувства, его идеалы не изъ тѣхъ, которые зовутъ „толпу“ на высокія, горныя вершины.

Онъ отмежевалъ себѣ небольшой уголокъ въ многогранной жизни, отмежевалъ себѣ скромную роль скромнаго дѣятеля, не мечтаетъ даже о роли „номера перваго“. „А мнѣ кажется—говоритъ онъ Шубину—поставить себя номеромъ вторымъ—все назначеніе нашей жизни“. И Берсеневъ почтетъ себя удовлетвореннымъ, когда его долгіе труды завершатся такимъ сравнительно небольшимъ дѣломъ, какъ кафедра скромнаго профессора, любимаго своими слушателями. „Какое же можетъ быть лучшее призваніе—говоритъ онъ Еленѣ—подумайте, пойти по слѣдамъ Тимофея Николаевича?“ Словомъ, мирный и увѣренный въ себѣ,культурный дѣятель, не энтузіастъ большого и увлекательнаго дѣла, захватывающаго всего человѣка!

Долгъ, обязанность—на первомъ планѣ у нашего героя. Его не влекутъ высокія порывы, въ немъ нѣтъ пламеннаго энтузіазма, того энтузіазма, когда человѣкъ идетъ въ битву исключительно по велѣнію своего пылкаго и бурнаго темперамента, когда онъ творитъ подвиги, воодушевленный исключительной жаждой помѣриться съ врагомъ! Добрый и отзывчивый Берсеневъ сотворитъ добро, окажетъ услугу и даже большую нуждающемуся въ этомъ, откажется отъ своихъ удобствъ, чтобы облегчить участь ближняго, но все это—во имя суроваго долга, потому, что такъ надо! Его умѣніе жертвовать собой это—самопожертвованіе суроваго римлянина временъ паденія нравовъ вѣчнаго города, его любовь и возмущенія, его стремленіе къ идеаламъ—не отъ сердца, непокорнаго и безпокойнаго, но пріобрѣтено книгой, долгимъ обдумываніемъ, совершается по велѣнію принципа.

Не потому ли Берсеневъ все время какъ бы на стражѣ своихъ поступковъ, не потому ли онъ неустанно въ тревогѣ: не помѣшаетъ ли личное счастье благу родины, торжеству справедливости, побѣдѣ свѣта надъ тьмой! Тѣсно и неразрывно спаять свое личное счастье съ счастьемъ его окружающаго—этого не въ силахъ сдѣлать Берсеневъ. И предъ роковымъ вопросомъ—отступить ли отъ своего счастья, если личная жизнь не позволитъ осуществить намѣченной скромной задачи скромнаго труженника, Берсеневъ окажется такимъ слабымъ, такимъ разсудочнымъ и педантомъ!.

Такіе люди не способны быть вожаками, Берсеневы не создаютъ эпохи въ жизни народовъ, не отъ нихъ исходитъ иниціатива въ большомъ и захватывающемъ дѣлѣ. Они только честные и полезные труженники, нужные труженни ки, но не больше. И, какъ всегда, такіе люди нисколько не преувеличиваютъ своихъ достоинствъ, нисколько не возводятъ сами себя на пьедесталъ, напротивъ, зная себя, отме жаютъ небольшой сравнительно уголокъ въ жизни и въ немъ будутъ искать наслажденіе и утѣшеніе. Берсеневъ такъ характерно резюмируетъ свою роль въ жизни: „Не даромъ мнѣ говорилъ отецъ: мы съ тобой, братъ, не сибариты, не аристократы, не баловни судьбы и природы, мы даже не мученики,—мы труженники, труженники и труженники. Надѣ вайже свой кожанный фартухъ, труженникъ, да становись же за свой рабочій станокъ въ своей темной мастерской! А солнце пусть сіяетъ другимъ!“.

Да—солнце пусть сіяетъ другимъ! И онъ, полюбившій Елену, и не найдя отклика въ ея сердцѣ, становится посредникомъ между Еленой и Инсаровымъ, ухаживаетъ за послѣднимъ во время его болѣзни, молчаливо, хотя не безъ ропота внутри самого себя, наблюдаетъ, какъ счастье ускользаетъ отъ него, чтобы уйти къ другому…

Изъ памяти Берсенева не изгладится эта любимая имъ дѣвушка, раненное сердце не скоро почувствуетъ себя здоровымъ, но оно найдетъ утѣшеніе въ книгѣ, въ маленькомъ и скромномъ дѣлѣ, самолюбіе удовлетворится, когда, быть можетъ, обратятъ вниманіе на его трудъ:—О нѣкоторыхъ особенностяхъ древнегерманскаго права въ дѣлѣ судебныхъ наказаній и о значеніи городского начала въ вопросѣ цивилизаціи! Какъ далеко это отъ захватывающей жизни, какой ироніей звучитъ это предъ дѣломъ Инсарова, дѣломъ любимой Елены!…

Инымъ предстанетъ предъ нами Инсаровъ—третій герой романа. Онъ болгаринъ по происхожденію, студентъ московскаго университета, пріѣхавшій въ Россію учиться, чтобы при первомъ подходящемъ моментѣ уѣхать обратно на родину, къ своимъ страдающимъ подъ игомъ иновѣрныхъ братьямъ. Инсаровъ человѣкъ среднихъ способностей . и ума, въ немъ нѣтъ ничего чрезвычайнаго, выдающагося, и въ этомъ отношеніи онъ, несомнѣнно, уступаетъ талантливому Шубину и Берсеневу. И все же всѣ герои повѣсти невольно пассуютъ предъ Инсаровымъ, и самъ авторъ замѣтно выдѣляетъ его надъ остальными дѣйствующими лицами романа. Въ чемъ разгадка такой всепокоряю щей силы, такого колоссальнаго обаянія, что заставило нашего писателя сдѣлать Инсарова, наряду съ Еленой, центральной фигурой „Наканунѣ“?
„Онъ знаетъ, въ чемъ его дѣло и зачѣмъ онъ живетъ на землѣ, а это главное знаніе“—такъ характеризовалъ авторъ своего героя въ одной изъ своихъ рѣчей. И это та отправная точка, отъ которой мы должны исходить, чтобы найти ключъ къ душѣ Инсарова, чтобы понять, почему нашъ герой такъ силенъ и могучъ.

„Дѣло“ Инсарова — борьба за освобожденіе Болгаріи отъ турокъ. На это „дѣло“ его толкнула не книга, не размышленія о преимуществахъ сознательно мыслящей личности, отказывающейся отъ спокойствія и благополучія во имя общаго блага, но сама жизнь, обстановка, въ которой прошли его дѣтскіе годы и годы юношества. Онъ не могъ забыть, что его мать была похищена турками и ими зарѣзана, что отецъ разстрѣлянъ безъ суда тѣми же иновѣрцами и врагами, что и его неустанно преслѣдовали агенты турецкаго правительства. Онъ не представлялъ исключенія въ этомъ отношеніи, ибо сотни тысячъ другихъ болгаръ извѣдали такую же судьбу. И такимъ образомъ, если и онъ думалъ о личной мести, то эта месть не могла не превратиться въ мщеніе цѣлаго народа, его ненависть—въ ненависть всей Болгаріи. Личное дѣло одного человѣка становилось дѣломъ всего народа и тѣмъ самымъ уже не могло быть только личнымъ дѣломъ, дѣломъ одного Инсарова! Это наиболѣе существенный, больше того, доминирующій моментъ во всей дѣятельности нашего героя. „Замѣтьте — говоритъ Инсаровъ—послѣдній мужикъ, послѣдній нищій въ Болгаріи и я — мы желаемъ одного и того же. У всѣхъ у насъ одна цѣль.“

Но потому, что дѣло Инсарова, его личное дѣло, возвышалось до дѣла всей Болгаріи, не могло быть и рѣчи о сомнѣніяхъ, о ненужности жертвъ, только, какъ у Берсенева, о долгѣ и обязанностяхъ. Можно ли сомнѣваться въ побѣдѣ, если всѣ хотятъ одного и того же, можно ли говорить о ненужности жертвъ, если и покорность не избавляетъ отъ глумленія и насилій со стороны болѣе сильнаго? И не долгъ, обязанность заставляетъ бороться, но неудовлетвореніе самыхъ насущныхъ своихъ потребностей, своего права на жизнь. Такъ неразрывно спаяны въ душѣ нашего героя личное и общее дѣло, такъ не знаетъ онъ раздирающихъ сомнѣній, мучительныхъ колебаній оторванныхъ отъ почвы героевъ безвременья.

И отсюда всѣ остальныя черты Инсарова, черты, характерныя для него какъ дѣятеля, какъ человѣка, у котораго слово, красивое и сильное, никогда не окажется въ разладѣ съ дѣломъ, столь же красивымъ, столь же сильнымъ! Отсюда его энтузіазмъ, непоколебимая увѣренность въ конечное, быть можетъ, уже близкое торжество народнаго дѣла, отсюда жгучая ненависть къ угнетателямъ, трогательная, всепокоряющая любовь къ родинѣ матери, къ порабощенной Болгаріи! Отсюда, наконецъ, его несомнѣнное превосходство надъ всѣми остальными героями романа, то, что такъ мѣтко подмѣтилъ наблюдательный Шубинъ. „Сушь, сушь—говоритъ объ Инсаровѣ Шубинъ—а всѣхъ насъ въ порошокъ стереть можетъ. Онъ со своею землею связанъ— не то, что наши пустые сосуды, которые ластятся къ народу: влейся, молъ, въ насъ живая вода!“.

Въ этихъ словахъ Шубина — общественная стоимость Инсарова, стоимость очень высокая, недосягаемая для того же Шубина и даже Берсенева. Въ нихъ же и разгадка тому, почему чуткій ко всякимъ общественнымъ настроеніямъ Тургеневъ не пожелалъ представить Инсарова русскимъ: о связанности россійскаго интеллигента со своей землей не приходилось говорить въ 50хъ годахъ прошлаго столѣтія! „Нѣтъ, онъ не могъ бы быть русскимъ“—говоритъ Елена. И она права: родная дѣйствительность еще не выдвинула русскаго Инсарова, людей съ такой же общественной стоимостью. Русскіе Инсаровы пришли позже, спустя нѣсколько лѣтъ…

Таковъ Инсаровъ, какъ человѣкъ дѣла, идеи, „желѣзный человѣкъ“, по опредѣленію той же Елены. Но попробуемъ заглянуть въ его внутренній міръ, постараемся узнать, каковъ онъ въ своей чисто личной жизни. Задача — почти невыполнимая, ибо Тургеневъ слишкомъ мало повѣдалъ намъ объ этомъ. Мы знаемъ, что онъ полюбилъ Елену, полюбилъ сильно и страстно, но не знаемъ, какъ зародилось въ немъ это чувство, не знаемъ, не пришлось ли ему выдержать сильной внутренней борьбы, не явилось ли опасеніе, что любовь къ Еленѣ заставитъ, хотя бы отчасти, принести въ жертву своему законному чувству любовь къ идеѣ. Не знаемъ, какъ реагируетъ онъ на быстро развивающійся ходъ событій на Балканахъ, откуда ежедневно, почти ежечасно не могли не приходить извѣстія про далекую родину. И намъ, какъ и окружающимъ, представится „страннымъ“ поступокъ Инсарова съ нѣмцемъ, его скрытность, его отвращеніе къ разговорамъ. Очевидно, и самому Тургеневу этотъ образъ вырисовывался въ туманной дали, когда необходимо было дать ему болѣе конкретныя и рельефныя очертанія. И онъ стоитъ предъ нами, этотъ красивый образъ, озаренный яркимъ свѣтомъ идеи, но только какъ представитель идеи, увлекательной, заманчивой идеи. А весь его внутренній міръ, надо думать, богатый и своеобразный такъ и не открылся нашему взору, остался точно недоконченнымъ.

Но и незаконченный, пусть даже блѣдный художественный образъ Инсарова, все же о многомъ говорилъ сердцу и уму русскаго читателя. Онъ говорилъ ему о необходимости мужественно и стойко отстаивать свои позиціи, позиціи молодой Россіи, боровшейся за обновленіе родины, онъ твердилъ о любви къ идеаламъ, о любви къ родинѣ. И изъ устъ Инсарова исходила проповѣдь, что нельзя терять надежды на лучшіе дни, что за густыми сумерками скоро послѣдуетъ свѣтлый, ликующій день! И взойдетъ яркое, всемогущее солнце, согрѣетъ своими лучами землю и растаетъ ледъ: родина, Россія, окрѣпнетъ и возродится къ новой жизни. Канунъ близокъ, мы на порогѣ долгожданнаго обновленія страны!….

Вѣдь откликнулась уже на дѣло Инсарова русская дѣвушка, Елена!….


В.И. Павловъ. И.С. Тургеневъ. Часть 1-я. Книгоиздательство М.С. Козмана в Одессе. 1911г.