Медаль настольная «В память освобождения крестьян от крепостной зависимости»

BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
май 2021
П В С Ч П С Н
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31  

Медаль настольная «В память освобождения крестьян от крепостной зависимости»

Аверс: в центре под нисходящими сверху лучами император Александр II в шлеме, кольчуге и панцире с мечом у левого бедра и порфирой на плечах, соединяет подающих друг другу руки дворянина и крестьянина. У ног императора – сломанное ярмо. Слева за крестьянином: серп, грабли, коса, лопата, корзина с плодами и ульи с летающими пчелами. Справа за дворянином: книги, шлем, щит, меч, глобус и храм. Надпись славянской вязью: «19 ФЕВРАЛЯ – 1861 ГОДА». Под обрезом: «СЪ МОДЕЛИ ГРАФА Ф.ТОЛСТАГО | РЕЗ. Н.КОЗИНЪ|»

Реверс: восьмиконечный крест и надпись по окружности: «ОСЕНИ СЕБЯ КРЕСТНЫМЪ ЗНАМЕНЕМЪ ПРАВОСЛАВНЫЙ НАРОДЪ И ПРИЗОВИ СЪ НАМИ БОЖИЕ БЛАГОСЛОВЛЕНИЕ НА ТВОЙ СВОБОДНЫЙ ТРУДЪ» (первые строки манифеста об отмене крепостного права).

Отмена крепостного права, провозглашенная императорским манифестом от 19 февраля 1861 года стала важнейшим событием в жизни России XIX века, началом эпохи «великих реформ». Известный русский живописец, рисовальщик, медальер и скульптор, вице-президент Академии художеств Федор Петрович Толстой (1783-1873) создал памятную медаль, посвященную отмене крепостного права. Медаль по модели Ф.П.Толстого резал его ученик, художник-медальер Николай Алексеевич Козин.


Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. (Санкт-Петербург, 1890—1907)

Вопрос об ограничении или уничтожении крепостного права поставлен был в литературе и в законодательстве в царствование имп. Екатерины II и с тех пор не сходил с очереди до самого освобождения. Проекты крестьянской реформы, составлявшиеся в течение столетия правительством и частными лицами, сводятся к двум крайним типам. Один вытекает из понятий XVIII в. о естественном праве и о прирожденной человеку свободе; другой ищет более реальных оснований. Первый рассматривает креп. право как институт правовой, а прежде всего стремится освободить личность крестьянина от помещичьего насилия; второй обращает главное внимание на экономическую сторону положения крепостных и не столько стремится к тому, чтобы освободить труд, сколько к тому, чтобы обеспечить крестьянину возможность его приложения и закрепить за ним право собственности на известную долю продукта. Оба типа проектов сходны в том отношении, что не допускают полного освобождения: один дает свободу, но не дает земли; — другой дает землю, но не дает свободы. Конечной целью первого типа является свободный переход крестьянина и вольный договор его с землевладельцем; целью второго — вечная крепость арендованному участку, с определенными навсегда размерами инвентаря и повинностей. Нельзя определить хронологических границ этих типов; можно только сказать, что первый преобладает в литературе, второй — в законодательных проектах; первый чаще встречается при Екатерине II, второй — при Николае I. Реформа 19 февраля 1861 г. задумана была по второму типу; были попытки перетолковать намерения правительства в пользу первого типа — но на деле она вышла непохожей ни на тот, ни на другой: она создала не вольнонаемного работника и не вечного арендатора наследственного участка, а коллективного собственника. — Интерес Екатерины II к крестьянскому вопросу коренился в ее общем увлечении идеями просветительной литературы, но ближайшим образом ее внимание было обращено на крепостное право указаниями гр. П. И. Панина, советовавшего (1763) запретить торговлю рекрутами, дозволить продажу крепостных только целыми семьями и определить нормальные размеры повинностей, затем проектом И. П. Елагина, предлагавшего (1766) ввести наследственное пользование казенными участками определенных размеров, и, наконец, письмами нашего посланника в Париже, кн. Д. А. Голицына, к его родственнику, вице-канцлеру кн. А. М. Голицыну (начиная с 1765 г.). Екатерина с интересом читала письма Д. А. Голицына, и ее замечания служили материалом для ответов ему вице-канцлера. Под влиянием этих ответов, кн. Д. А. Голицын быстро отказался от первоначальной своей мысли о наделении крестьян землей в собственность и перешел к более умеренным предположениям: о даровании крепостным права на движимое имущество и о разборе их жалоб на помещиков странствующими судьями. В письмах Голицына подробно излагались ответы, присланные швейцарскому экономическому обществу на тему о влиянии законодательства на земледелие. Это навело Екатерину на мысль предложить (1 ноября 1766) петербургскому вольному экономическому обществу назначить на премию тему: «что полезнее для общества, — чтобы крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны». К 22 апреля 1768 г. получено было 164 сочинения, но из них только 7 русских. Достойными конкурировать признаны были, однако, только 15 сочинений (из них одно русское, А. Я. Поленова), из которых удостоено премии сочинение Беарде-де-Лаббея. Признав важное значение недвижимой собственности для крестьянина, автор советовал, однако, давать ее лишь постепенно, немногим крестьянам, как награду за трудолюбие, и в небольшом размере, достаточном, чтобы обеспечить крупному владельцу исправность взноса арендной платы, но не настолько значительном, чтобы крестьянин-собственник мог обойтись без арендования земли. При всей умеренности взглядов Беарде-де-Лаббея, его сочин. могло быть напечатано только по настоянию императрицы, сочинение же Поленова, даже после исправления в нем многих «над меру сильных и по здешнему состоянию неприличных выражений», хотя и было одобрено, но напечатано не было. Между тем, и в нем автор не шел далее желания ограничить злоупотребления крепостного права, запретив продажу людей в розницу и без земли, определив размеры владельческих повинностей и учредив странствующих судей. Правда, он предлагает также отдать К. землю в наследственное подворное пользование, но и эту, и другие реформы он советует ввести для начала на дворцовых землях, не принуждая дворян к улучшению быта крепостных, а действуя на них примером. Эти черты, т. е. добровольность реформы, предположение начать ее на дворцовых или государственных землях и довести, самое большее, до раздачи в вечное пользование участков — характеризуют большую часть проектов того времени. Из окончательной редакции Наказа Екатерины II были исключены предположения об учреждении сельского суда из К. и об определении размера выкупа на свободу; но и в печатном Наказе говорится о необходимости «предписать помещикам законом, чтобы они с большим рассмотрением располагали свои поборы». Для охранения личности крепостных Екатерина напоминала только закон Петра об опеке над имениями тиранов-помещиков и высказывала желание (тоже выраженное Петром), чтобы помещики не вмешивались в браки крепостных. Когда в заседаниях Екатерининской комиссии поднят был вопрос о распространении права владеть крепостными на другие сословия, кроме дворянства, при защите дворянской монополии кое-что было сказано за ограничение крепостного права вообще. Затем, многие депутаты соглашались запретить продажу людей в розницу. Еще решительнее поставлен был вопрос об ограничении крепостного права по поводу поднятого именно с этой целью вопроса о причинах крестьянских побегов. Было высказано мнение, что главными причинами побегов надо считать жестокости и вымогательства помещиков, а в заседании 5 мая 1768 г. депутат от козловского дворянства, Григорий Коробьин, развил свой план для устранения этих причин. Его предложения сводились к тому, чтобы ограничить права помещика на крестьянское имущество известными, законом определенными пределами. Эти предложения вызвали ожесточенные личные нападки на Коробьина и других сторонников ограничения крепостного права (которых оказалось всего 8, из 20 говоривших по данному вопросу). Защитники крепостного права доказывали, что определить законом крестьянские повинности невозможно, ввиду разнообразия местных условий в различных частях России; что нельзя оградить собственность крепостного, не ограждая его личности (чего Коробьин не решался требовать); что отдача земли в полную собственность К. (которой, впрочем, Коробьин тоже не требовал) была бы нарушением дворянского права собственности и не принесла бы пользы К., которые быстро распродали бы свои участки и превратились бы в безземельных батраков; даже и сохранив участки, они лишились бы помощи помещика в неурожайные годы и в случае разных несчастий; наконец, перейдя из помещичьей зависимости в зависимость от чиновников, они тоже более проиграли бы, чем выиграли. Говорилось немало и о беспечности, лени и пьянстве К., о их склонности к своеволию, об опасности «вкоренить в них умствование равенства» и т. д. Возражения эти не остались без ответа со стороны Коробьина и его сторонников (екатеринославского помещика Козельского, черносошного крестьянина Чупрова, пахотного солдата Жеребцова, однодворцев Кипенского и Маслова), но все их предложения не встретили сочувствия со стороны остальных дворянских депутатов. Дальнейшее обсуждение крестьянского вопроса перешло в частную «комиссию о разборе родов государственных жителей». В составленном этой комиссией проекте «прав благородных» предполагалось дать помещикам право превращать крепостные деревни в свободные, т. е. освобождать К. без земли и затем определять их отношения к помещику свободным договором; но это встретило решительное сопротивление со стороны дворянских депутатов. Имп-ца Екатерина II, в своем дополнительном «начертании», ставила комиссии весьма трудную задачу: «избрать такие средства, в коих и хозяину, и земледельцу равная прибыль окажется» и «нечувствительно произвести некоторое полезное в состоянии нижнего рода исправление». Таким условиям не удовлетворял даже умеренный проект бар. Унгерн-Штернберга, бывший смягчением более смелого проекта Вольфа, который, в свою очередь, не шел дальше желания узаконить то, что и без того существовало в имениях порядочных помещиков. Проект Штернберга подвергся критике других членов комиссии, особенно Радванского и Титова; в результате в собственном проекте комиссии сохранилось только предположение запретить продавать в розницу мужа и жену, родителей и детей меньше 7 лет, — да еще туманное обещание защиты крепостных от жестокости и разорения помещика «в учрежденных местах». Право жаловаться на помещика не вошло в окончательный проект, также как и предположения Штернберга об устройстве трех судебных инстанций (мирской, барский и земский суды), о свободе браков между К. и о различных способах ограждения личности и имущества К. Проект комиссии передан был дирекционной комиссии, рассматривался там в течение шести заседаний (ноябрь 1769 г. — март 1770 г.), но, вместе с другими проектами комиссии для составления уложения, остался неосуществленным. Как бы эпилогом законодательного обсуждения крестьянского вопроса было завершение переписки Д. А. Голицына с А. М. Голицыным. Вызванный (1770) сделать опыт реформы на собственных землях, кн. Д. А. Голицын разъяснил, что он разумеет освобождение без земли, и обставил его такими условиями (дозволение принимать беглых, свобода от рекрутчины, неограниченное право торговли произведениями земли), которые не могли быть приняты. Позднее (1771) Голицын присоединяется к предположению своего дяди, кн. С. В. Гагарина (вычеркнутому из Наказа) — дать К. право выкупаться (лично) на волю за определенную сумму (50 р. в пользу казны и 200 р. в пользу помещика, что даст ему, по расчету Голицына, в 5 раз больший доход, сравнительно с оброком, и сохранит еще землю). Все эти предположения не привели ни к какому результату; имп. Екатерина II уже начала охладевать к крестьянскому вопросу, видя, что, «где только начнут его трогать, он нигде не подается». Бесполезными остались и советы Сиверса, по поводу пугачевщины, дать крепостным суд на помещика, дозволить выкуп «хоть за 500 р.» и отменить ссылку. Соглашение ораниенбаумских и ямбургских дворян (1780) относительно нормировки повинностей клонилось не столько к облегчению К., сколько к повышению повинностей, т. е. имело характер стачки. Только литература продолжала, насколько ей позволяли, нападать на крепостное право; в книге Радищева выставлен был даже полный проект постепенного крестьянского освобождения, с землей. Но императрица находила теперь (1790), что предложение Радищева «клонится к возмущению К. противу помещиков» и что «лучше судьбы наших К. у хорошего помещика — нет во всей вселенной». Вслед за воцарением Александра I, 6 мая 1801 г., генерал-прокурор Беклешов внес, по повелению государя, в государственный совет записку, в которой указывалось, что «доныне с людьми как вещественной собственностью поступается и ими торг и продажа даже публично производится», и предлагалось запретить продажу К. без земли. Государственный совет нашел эту меру опасной и несвоевременной и остался при своем мнении, несмотря на личное присутствие государя в следующем заседании. Государь уступил и ограничился тем, что 12 дней спустя запретил, именным указом, печатать объявления о продаже людей в газетах, после чего продажа, в объявлениях, стала прикрываться «отдачей в услужение». Немало споров о крестьянском вопросе происходило в собраниях неофициального кружка ближайших друзей государя (1801—1803); против эмансипаторских предположений кн. Чарторыйского, Кочубея и гр. Строганова (шедшего дальше других) высказывались Новосильцов, Мордвинов и особенно Лагарп, бывший воспитатель Александра. Из всех предположений кружка осуществилось только одно: законом 12 декабря 1801 г. разрешено было «не только купечеству, мещанству и всем, городским правом пользующимся, но и казенным поселянам, к какому бы ведомству они не принадлежали, равномерно и отпущенным на волю от помещиков, приобретать покупкою земли». К 1858 г. на основании этого закона сделались собственниками 268473 К.; огромное большинство их принадлежало к государственным К., как видно из того, что и после покупки они жили на казенных землях. Только 29101 челов. имели одни купленные земли; но и они были приписаны к сословию государственных К. В марте 1802 г. проект о непродаже крепостных людей без земли (в составлении которого, по-видимому, участвовал Радищев) снова был внесен в государственный совет. Члены совета на этот раз согласились с основной мыслью проекта, но все-таки он осуществлен не был, — вероятно, вследствие нерешительности государя. Счастливее была судьба предложения гр. С. П. Румянцева, подавшего государю в ноябре 1802 г. записку о дозволении помещикам освобождать целые селения, «утверждая крепостным порядком участки или угодья за каждым крестьянином особливо, или же всю дачу за обществом», на условиях, согласных с государственными узаконениями и обоюдной пользой. Основанное на манифесте 1775 г., дозволявшем отпущенным на волю ни за кого не записываться, и на указе 1801 г., разрешившем свободным людям покупать землю, предложение Румянцева прошло (12 янв.-8 февр. 1803 г.) в государственном совете и, не смотря на возражения Державина, сделалось законом (20 февраля 1803 г.). Выкупившиеся на волю с землею крестьянские общества должны были составить „состояние вольных хлебопашцев“. Новый способ освобождения крепостных мало, однако, применялся на деле. Дворянство было очень раздражено против Румянцева и объяснило его поступок желанием выслужиться перед государем. С 1804 по 1858 г. в сословие вольных хлебопашцев перешло всего 107796 душ помещичьих К., на самых разнообразных условиях, начиная от полного выкупа, с единовременной уплатой или с рассрочкой платежа на известное число лет, и кончая вечными обязательствами перед различными учреждениями, большею частью благотворительными. В 1818 г. Аракчееву поручено было составить проект освобождения крепостных, но с тем, чтобы он «не заключал в себе мер стеснительных для помещиков» и, в особенности, «ничего насильственного со стороны правительства»; напротив, освобождение должно было быть «сопряжено с выгодами помещиков». Аракчеев предложил дать помещикам право продавать К. в казну с наделом в 2 дес. на душу и с оценкой издельного имения — представителями местного дворянства, а оброчного имения — путем капитализации оброка из 5%. Проект был «выгоден» помещикам, так как они получали возможность расплатиться с долгами, сохранить большую часть земли и приобрести обязательных арендаторов или рабочих в лице бывших крепостных, недостаточно наделенных. Не было недостатка и в других проектах, как только сделалось известно желание государя. В числе других Киселев, Канкрин, Н. Тургенев составили записки об ограничении или полном уничтожении крепостного права. В 1820 г. сделана была попытка организовать общество, с целью полного освобождения К.: во главе его готовы были стать гр. М. С. Воронцов и кн. А. С. Меньшиков; к ним присоединились, кроме братьев Тургеневых, несколько высокопоставленных лиц. Но государь не согласился на устройство общества, точно так же как в 1816 г. он резко отказал 65 петербургским дворянам, желавшим перевести своих крепостных в особенное положение «обязанных К.». Единственное, на что согласился имп. Александр, было возбуждение в государственном совете, уже в третий раз, вопроса о непродаже К. без земли (причем обнаружилось, что государь считал такую продажу давно отмененной). Проект, составленный с этой целью Н. Тургеневым и заключавший в себе также запрещение брать К. в дворовые, встретил сильное сопротивление в департаменте законов государственного совета (со стороны Шишкова) и был отложен. Литература времен Александра немного двинула вперед действительное выяснение вопроса, но она его популяризировала и настроила в его пользу наиболее просвещенную часть общества. Желание двинуть вперед разрешение крестьянского вопроса было одним из главных поводов к составлению тайных обществ в конце царствования имп. Александра. Имп. Николай I вступил на престол с твердым намерением сделать что-нибудь в пользу К. 6 декабря 1826 г. учрежден был секретный комитет, под председательством гр. В. П. Кочубея; задачей этого комитета государь, между прочим, поставил решение вопроса о запрещении продавать крепостных без земли; вместе с тем, в собственноручной заметке он предполагал запретить продажу и заклад имений по количеству душ и прекратить перевод крестьян в дворовые, произведя предварительно ревизии наличного числа дворовых. На основании этой собственноручной заметки Сперанский составил для государя записку, в которой устанавливал различие между прежним и новым крепостным правом, как крепостью земле (servage) и крепостью личной (esclavage); личную крепость, как продукт позднейшего злоупотребления помещичьей властью, он предлагал уничтожить и вернуться к чисто земельному прикреплению. Кочубей, с своей стороны, предложил государю опубликовать запрещение личной продажи людей без земли не в виде отдельного акта, а в составе общего законоположения о правах состояний, чтобы смягчить раздражение дворянства. Такого рода «дополнительный закон о состояниях» и был проектирован комитетом, причем в отделе о «крестьянстве» предполагалось «ввести лучший порядок в управлении К. казенных», на положение которых должны были выйти, в конце концов, и помещичьи; помещичьих крестьян запрещалось продавать на своз и писать в купчих и закладных; установлялся новый способ отпущения К. на волю «лично без земли» (за увольняемого взыскивались и вносились подати до новой ревизии, затем он приписывался «в особый разряд вольноотпущенных земледельцев» и получал свободу перехода и право быть собственником земли, арендатором или наемным рабочим); разрешалось заключать владельцам с сельскими обществами договоры вечной аренды. По настоянию некоторых членов государственного совета, введен был в проект и параграф, дозволявший увольнять крестьян целыми селениями без земли; но большинство решило требовать в этих случаях каждый раз особого Высочайшего разрешения. Проектирован был комитетом также особый указ о дворовых людях, которым они окончательно отделялись от К. в платеже податей и несении рекрутской повинности, у беспоместных дворян записывались в городах в особые «служебные цехи», у дворян-землевладельцев писались при деревнях, но отдельно от К.; переход дворовых в К. разрешался по-прежнему, но обратный переход запрещался после следующей ревизии; наконец, с целью ограничить дворню, государь предлагал взимать с помещика за дворовых тройную подушную подать; комитет положил двойную, а по настояниям вел. кн. Константина Павловича оставлен был обычный размер ее. Продажа и залог дворовых более не допускались; они могли переходить к новым владельцам только по наследству и по рядной записи. Проекты комитета обсуждались в государственном совете 24 и 27 марта 1830 г. и, с некоторыми смягчениями, были приняты огромным большинством; только адм. Мордвинов противился «вечным» договорам, считая неизменные повинности невыгодными для владельца, и вместе с Ланским находил проект о дворовых людях несвоевременным. Государь согласился с большинством, но велел пересмотреть проект еще раз, что и было сделано в заседаниях 12, 18 и 24 апреля. В окончательном заседании 26 апреля, в личном присутствии государя, решено было, большинством 23 против 7, обнародовать закон о состояниях немедленно. Между тем в середине июня вел. кн. Константин Павлович, отнесшийся к проекту крайне неодобрительно, передал государю свои замечания, считая, между прочим, опасным обнародовать сразу так много существенных перемен в одном законе; ему возражал гр. Кочубей. Вследствие мятежа в Польше, закон о состояниях остался неизданным, как и другие проекты комитета 6 дек. Отказавшись от того, что в то время считалось полным решением вопроса, имп. Николай, по выражению Заблоцкого-Десятовского, в остальное время царствования вел против крепостн. права лишь „партизанскую войну “ считая своим долгом — по выражению его в письме к гр. Киселеву (1834) — подготовить преобразование крепостного права для наследника. Киселев, по шутливому выражению государя, был его «начальником штаба по крестьянской части». В марте 1835 г. учрежден был новый секретный комитет «для изыскания средств к улучшению состояния К. разных званий», членом которого сделан был и Киселев. Относительно крепостных К. комитет почти всецело принял мнение Сперанского, с которым сходился отчасти и Канкрин, еще при Александре I желавший растянуть реформу на целое столетие. Ближайшей задачей комитет ставил возвращение к чисто земельному прикреплению, а окончательным исходом признавал свободный переход, т. е. безземельное освобождение. Единственным результатом деятельности комитета было учреждение министерства государственных имуществ. При учреждении нового секретного комитета, 10 ноября 1839 г., государь повелел, с одной стороны, определить условия увольнения К. независимо от закона о свободных хлебопашцах, а с другой стороны обсудить, предоставить ли дворянству или начать с государственных имуществ составление инвентарей. В записке, которую представил комитету Киселев, освобождение без земли, на манер остзейских провинций, признавалось равносильным созданию класса бездомных бобылей, а освобождение с землей — «уничтожению самостоятельности дворянства и образованию демократии». Чтобы избежать обеих крайностей, Киселев предлагал средний путь, которого он сам держался в дунайских княжествах: „помещики, сохраняя при себе право вотчинной собственности на земли, предоставляют К. личную свободу и затем, снабдив их определенной пропорцией земли, пользуются от них, взамен этого, соразмерными повинностями или оброком, положительно определенными по каждому имению в инвентарях. Исполнение повинностей, определяемых инвентарем, обеспечивается круговой ответственностью К. и содействием правительства, посредством судебной власти, а также власти помещиков, которые, в качестве вотчинных начальников в имении, пользуются правами, предоставленными законом сельскому управлению, как по части распорядительной, так и по разбору маловажных тяжб и проступков К. Леса, оброчные статьи, богатства в недрах земли составляют принадлежность помещика. Помещики освобождаются от обязанности в пособии на продовольствие и в пожарных случаях, которые обеспечиваются в виде взаимного страхования. Уволенные таким образом К., по отношению к своим владельцам, получают название «обязанных К.». По желанию Государя, ни одна из проектированных мер не должна была иметь характера обязательной. Главным противником Киселева явился в комитете кн. Меншиков; уступая его возражениям, Киселев согласился предоставить определение размеров надела взаимным соглашениям помещиков и К. и даже допустил право помещиков заменять повинности барщиной. С этими изменениями закон шел немногим дальше существовавшего положения: вся перемена, по собственным словам Киселева, должна была состоять в том, «что повинности будут определены положительнее, что в рекруты будут брать по очередному порядку, а не по произволу помещика, что К. будут иметь право собственности на движимое имение и что, наконец, помещик не будет иметь власти исторгать из среды семейств людей для личной или дворовой услуги, но К. останутся крепкими земле». При рассмотрении проекта указа об обязанных К. в государственном совете, 30 марта 1842 г., Государь произнес речь, в которой говорил, что крепостное право, «в нынешнем положении» его, есть, конечно, зло, «но прикасаться к оному теперь было бы злом еще более гибельным», что «всякий помысел о сем был бы лишь преступным посягательством на общественное спокойствие и благо государства» и что он сам «никогда на сие не решится». Но в то же время, «нельзя скрывать от себя, что ныне мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что теперешнее положение не может продолжаться навсегда». Если нельзя ни сохранить «настоящего положения», ни принять «решительных к прекращению оного мер», то остается «открыть путь к переходному состоянию», которое и создается указом. Указ «устраняет вредное начало» закона о хлебопашцах — «отчуждение от помещиков поземельной собственности», и в то же время «избегает неудобств» безземельного освобождения; воспользоваться законом предоставляется «единственно доброй воле и влечению собственного сердца» помещика. На возражение кн. Д. В. Голицына, что в таком случае едва ли кто-нибудь им и воспользуется и что лучше было бы прямо ограничить власть помещика инвентарями, государь ответил: «я, конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь, как не решусь и на то, чтобы приказать помещикам заключать договоры; только опыт покажет, в какой степени можно будет перейти от добровольного к обязательному». Гр. Киселев высказал, что смотрит на проект, только как на «предисловие к чему-нибудь лучшему и обширнейшему». При таких условиях явился на свет указ 2 апреля 1842 г. об обязанных К.; практика скоро показала его полную бесполезность. Дворянство сначала было испугано его появлением, но скоро пришло к заключению, что он даже полезен, так как официально признает землю дворянской собственностью. Среди К. указ 2 апреля обновил надежды на полную волю, а в образованном меньшинстве возбудил толки о крестьянском вопросе и вызвал, впервые при Николае, несколько журнальных статей и еще больше рукописных записок. Попытки воспользоваться указом были не многочисленны. Первый гр. М. С. Воронцов выразил желание перевести К. своего имения Мурина на положение обязанных К.; но, несмотря на содействие Киселева, Воронцов встретил целый ряд препятствий и проволочек со стороны высшей администрации, так что только после усиленных хлопот дело было доведено до конца. Примеру Воронцова последовали только гр. Витгенштейн и гр. Потоцкие; за все царствование имп. Николая только и была выпущена на положение обязанных часть К., принадлежавших этим трем фамилиям, в числе 24708 душ м. п. Несколько других проектов было забраковано правительством по невыгодности условий, предложенных помещиками. Вообще К. переходили на положение указа 2 апреля 1842 г. не особенно охотно. Между тем еще в феврале 1840 г. был учрежден комитет для рассмотрения записки, составленной гр. Блудовым, в которой предлагалось принять меры к уменьшению числа дворовых и издать решительное запрещение каким бы то ни было образом отчуждать К. от земли. Записка, одобренная Государем, встретила решительное сопротивление со стороны военного министра, гр. Чернышева. После трех заседаний (3, 11, 16 марта) Государь написал на доложенном ему журнале комитета: «дело сие оставить впредь до удобного времени». Относительно дворовых, однако, государь вернулся к своим намерениям в конце 1843 г. и собственноручно набросал предположения: составить перепись дворовых и обложить тех из них, которые ходят по паспортам, четверной подушной податью, «дабы побудить помещиков отпускать их на волю». На основании этих заметок министр внутренних дел, Перовский, составил проекты трех указов, проводивших, в известной постепенности, меры, предположенные относительно дворовых комитетом 6 декабря, с некоторыми дополнениями. В объяснительной записке Перовский высказывался против всех этих мер, предложенных им только по требованию государя. Для обсуждения дела государь велел составить новый секретный комитет и сам лично присутствовал во всех трех его заседаниях (25 февраля, 19 марта и 5 апреля), прочитывал записки членов и делал на них возражения. Благодаря этому личному вмешательству, возражения Меншикова, Чернышева и других не имели последствий, и предположения комитета осуществились в форме закона 12 июня 1844 г., на который государь опять смотрел, как на «предисловие» к «изменению крепостного состояния». Насколько, однако, это изменение отодвигалось вдаль, видно из того, что предположенное комитетом 6 декабря запрещение переводить К. во двор имп. Николай считал теперь «решительно на долгое время невозможным». Все меры стеснения владельцев в обладании дворовыми людьми были также отложены в сторону, и закон 12 июня вводил лишь меры облегчительные для отпуска на волю. Бар. Корф высказывал по этому поводу опасения, которые сам государь нашел «не без основания», — именно, что помещики воспользуются законом для отпуска на волю престарелых и увечных, с целью избавиться от обязанности кормить их. Однако, и опасения, и надежды оказались напрасными, так как новый закон, по-видимому, вообще не имел никакого практического действия. Столь же бесполезным оказалось и учреждение в Петербурге (в 1846 г.) проектированных комитетом и встретивших сильную защиту со стороны Киселева цехов слуг. В ноябре 1845 г. Перовский представляет государю — едва ли по собственной инициативе — новую записку «об уничтожении крепостного состояния в России». Сам сторонник крепостного права, Перовский основывает свою записку на таком аргументе в пользу освобождения, который мог одинаково убедить и крепостников, и эмансипаторов. Еще в 1833 г. адмирал Мордвинов доказывал необходимость выжидательной политики в крестьянском вопросе тем соображением, что крепостное право падет само собой, когда Россия поднимется в своем экономическом развитии, когда население станет соответствовать пространству земли, когда возвысится цена земледельческих продуктов, появятся денежные капиталы и, в результате, хозяйство вольнонаемным трудом станет выгоднее хозяйства с помощью барщины. По мнению Перовского, это время уже настало. «Время и новые отношения», по его словам, «вовсе изменили взгляд образованных помещиков на крепостное право»: их продолжает страшить связанная с освобождением опасность государственного потрясения, но они уже «вовсе не боятся утраты своего достояния от дарования людям свободы». Опыты обработки земель наемными людьми в губерниях Саратовской, Тамбовской, Пензенской, Воронежской и других показали, что там, где нет недостатка в руках, владелец ненаселенной земли при наемном хозяйстве оставался в выигрыше противу помещика“. Итак, превратить помещичьи земли из населенных в ненаселенные, предоставив К. свободный переход: такова была бы задача освобождения, как ее понимали сторонники нового, более интенсивного хозяйства. Однако, после всех принципиальных возражений против безземельного освобождения выступить с таким предложением было бы неудобно: поэтому Перовский сам повторяет эти возражения и, подобно Сперанскому, ближайшей задачей правительства ставит определение повинностей крепостных людей (инвентарями), запрещение отчуждать их без земли и обращать в дворовых и т. д., отодвигая «свободный переход» в более или менее туманную даль. Для рассмотрения записки Перовского составлен был, в 1846 г., новый секретный комитет, под председательством наследника. Комитет, состоявший, кроме Перовского, из безусловного противника освобождения, гр. Орлова, и несколько более умеренного консерватора, кн. И. Васильчикова, кончил дело в одно заседание. Власть помещика, по мнению комитета, должна быть сохранена, как «орудие и опора самодержавной власти». Личность крестьянина достаточно ограждена новым (1845) уложением о наказаниях; собственность должна быть ограждена при составлении гражданского уложения; после этого можно будет дать и право жалобы на помещика. Журнал комитета был утвержден Государем. В 1847 г., по почину Киселева, вопрос о праве крепостных на собственность был разрешен указом 3 марта 1848 г.; но, по справедливому замечанию Блудова, этот указ, разрешавший крепостным покупать недвижимость «не иначе как с согласия помещика» и прямо объявлявший недействительными все такого рода сделки до его издания, не столько «ограждал собственность» К., сколько санкционировал присвоение помещиками всех недвижимых имуществ, купленных раньше на их имя К. Что касается движимого имущества К., то Государь, в разговоре с Киселевым, прямо заметил: «пока человек есть вещь, другому принадлежащая, нельзя движимость его признать собственностью; но при случае и в свою очередь и это сделается». В мае 1847 г. император Николай пожелал принять депутацию смоленского дворянства, с целью побудить дворян воспользоваться законом об обязанных К. Он заявил депутатам, что «крестьянин не может считаться собственностью, а тем менее вещью», но что в указе 1842 г. он признал право собственности дворян на землю, чтобы побудить их к переводу К. в обязанные: «такой переход может один предупредить крутой перелом». Среди смоленского дворянства эта беседа вызвала большое волнение: начались совещания дворян и предводителей, составлен был ряд записок самого разнообразного содержания, начиная от крепостнических воплей и кончая предложением о полном уничтожении крепостного права с помощью выкупной операции (записка А. Вонлярлярского). Когда, затем, смоленскому дворянству дано было знать, что каждый помещик «имеет руководиться указом 2 апреля 1842 г. отдельно», губ. предводитель, кн. Друцкой-Соколинский, по соглашению со всеми уездными, кроме одного (Кононова), привез в Петербург и лично подал государю (в апреле 1849 г.) записку, в которой объяснялось, что цель указа 1842 г. очень хорошо понята дворянством, но никто не мог им воспользоваться по причинам, от дворян независящим. Во-первых, народ не понимает освобождения без земли и разумеет под свободой полную независимость, «в смысле естественного права»: поэтому он не будет ни работать, ни платить владельцу оброка. Во-вторых, при составлении договоров является целый ряд «материальных затруднений», а исполнение договоров ничем не обеспечено. «Владельцы искренно желали бы пользоваться произведениями своей земли без тяжелой обязанности пещись о своих крепостных людях. Но, чтобы выйти из нынешнего положения, необходимо, чтобы как владельцы, так и К. не зависели друг от друга и, не будучи связаны, как теперь, нуждались, однако, друг в друге: помещик — в работнике, крестьянин — в земле и работе. А этого результата можно достигнуть не прежде, как когда К. не будут крепки земле». Любезно принятый государем, Друцкой представил ему еще дополнительную записку и, успокоенный, уехал из Петербурга с самыми хорошими вестями для дворянства. Дальнейших последствий записки Друцкого не имели, также как и критика на них Киселева; под влиянием событий 1848 г. государь заметно охладел к крестьянскому вопросу. Последними действиями его по этому вопросу были указ 8 ноября 1847 г. о дозволении крепостным выкупаться при продаже имений с публичных торгов и учреждение, по тому же поводу, секретных комитетов 1848 г. Указ 8 ноября был обсужден «келейным комитетом» у государя в Петергофе, причем основная идея проекта была уже заранее утверждена Государем, по совещании с Киселевым и Корфом. Опубликование указа 8 ноября вызвало в дворянстве опасения, что К. нарочно не будут платить оброка, чтобы довести помещика до продажи имения за долги с публичного торга. Гр. Блудов в особом докладе (15 янв. 1848 г.) должен был доказывать неосновательность этих опасений. В мае 1848 г. тульский предводитель Норов подал государю записку «о необходимых изменениях в порядке исполнения указа 8 ноября 1847 г.». Под предлогом, что К. разоряются для выкупа на волю, Норов предлагал, вместо разрешения им вносить высшую, состоявшуюся на аукционе цену, допускать их до самого аукциона на одинаковых правах с другими покупателями. Особый комитет, под председательством наследника, высказался за отмену указа 8 ноября, но предложил отложить окончательное решение на полгода. В октябре 1848 г. государь получил новую записку «о возмутительных началах, развивающихся в России» вследствие указа 8 ноября, и с предложением покупать имения без аукциона в ведомство государственных имуществ. Чернышев и Перовский соглашались с анонимным автором, и только благодаря критике Киселева его записка была оставлена без последствий. После того Перовский и Киселев собрали сведения о случаях беспорядков по поводу указа 8 ноября и представили в комитет записки: первый — о вреде указа, а второй — о необходимости его сохранения. 2 марта 1849 г. комитета приступил к окончательному обсуждению вопроса. Четыре члена были за указ; пять (и в том числе наследник) за его отмену. Указ был отменен, и в замену его разрешено К. продающихся с аукциона имений выкупаться, по соглашению с помещиком, в сословие вольных хлебопашцев, на основании закона 1803 г. Указом 8 ноября 1847 г. воспользовалось всего 964 ревизские души (из 103 тыс. дворянских имений 44 тыс. находились к 1859 г. в залоге, и в них было 7 млн. крепостных К., т. е. 2/3 всего их количества). Самые решительные меры в смысле ограничения крепостного права были приняты при имп. Николае в Западном крае, с политической целью. В начале 1840 г., по поводу замечаний витебского губернатора об отягощении местных помещичьих К. несоразмерными повинностями, Киселев подал мысль, что «вернейшим средством к ограждению К. от разорения было бы составление положительных инвентарей всем повинностям, которыми они обязаны владельцу». 15 апреля 1844 г. государь утвердил положение комитета Запад. губерний об учреждении губернских комитетов для введения инвентарей. Инвентари по каждому имению составлялись и утверждались на первый раз на шестилетний срок, по истечении которого должны были вступить в действие полные и окончательные правила об инвентарях. В том же году открыты были губернские комитеты и в Юго-Западном крае, которым управлял Д. Г. Бибиков. В июне 1846 г. Бибиков уведомил правительство, что комитетские инвентари утверждены быть не могут, по их чрезвычайному разнообразию и недостаточности для обеспечения К.; он предлагал ввести инвентари по составленной им однообразной форме. Предложения Бибиковым правила были утверждены 26 мая 1847 г. (а в новой редакции-29 дек. 1848 г.). Инвентари каждого отдельного имения были пересмотрены в губернских комитетах и утверждены в сентябре 1852 г. В промежутке, вследствие событий 1848 г. на Западе, изменился взгляд правительства на крестьянский вопрос; поэтому правила, объявленные К. в 1847 г. «с колокольным звоном», применялись теперь на практике под сильным давлением помещиков, которых правительство стало считать «достаточно усмиренными». В Северо-3ападном крае при введении инвентарей руководились правилами, утвержденными тамошним генерал-губернатором в 1845 г.; частные инвентари утверждались там по мере их составления. В белорусских губерниях (Витебской и Могилевской), вследствие нежелания дворянства подчиниться правилам, установленным для литовских губерний, введение инвентарей затормозилось. Сделавшись в 1852 г. министром внутренних дел, Бибиков хотел было распространить на виленское и витебское генерал-губернаторства правила, утвержденные для киевского генерал-губернаторства, но встретил сопротивление со стороны местного дворянства. 14 мая 1855 г., уже в новое царствование, состоялось Высочайшее повеление отменить введенные Бибиковым инвентари и приступить к составлению новых, в комитетах, специально для того выбранных дворянством.

К концу Крымской войны убеждение в недостаточности полумер для решения крестьянского вопроса было распространено в широких кругах образованного общества; даже часть дворянства готова была предпочесть окончательную развязку постоянным страхам перед правительственными реформами и народными волнениями. Потерю дарового труда многие дворяне надеялись возместить выгодами усовершенствованного хозяйства; выкуп являлся для многих самым удобным способом расплатиться с долгами. Все это уменьшало количество безусловных сторонников крепостного права, но число их было еще очень велико и могло превратиться в подавляющее большинство, если бы условия выкупа предложены были невыгодные для дворянства. Хотя жизнь, литература, правительство, дворянство много устранили препятствий к разрешению вопроса, окончательная его развязка могла еще, при неблагоприятных условиях, быть отсрочена на более или менее продолжительный ряд годов. Волнения К. и слухи о свободе усилились с воцарением имп. Александра II. В манифесте о восшествии на престол не было, однако, сказано ни слова о крестьянском вопросе; отставка (20 августа 1855 г.) министра внутренних дел, Бибикова, считавшегося врагом крепостного права, произвела успокоительное действие на дворянство; новый министр, Ланской, уведомил губернских предводителей дворянства, что государь повелел ему «ненарушимо охранять права, венценосными его предками дарованные дворянству». Слова манифеста 19 марта 1856 г., изданного по поводу заключения парижского мира, о законах, равно для всех справедливых, всем равно покровительствующих, возбудили тревогу в дворянстве: ходили даже слухи, что в секретном договоре с Францией государь обязался освободить К. В том же марте месяце, при проезде через Москву, Государь сказал депутации московского дворянства следующие слова: «слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо, от этого было несколько случаев неповиновения К. помещикам… Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого: мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу». Основываясь на этих словах, товарищ министра внутр. дел, А. И. Левшин, составил всеподданнейший доклад, оканчивавшийся прямым запросом: «должен ли министр постоянно стремиться к главной цели освобождения помещичьих К. и представлять частные меры к достижению оной, или ожидать общего плана». Высочайшая резолюция, положенная на докладе 9 апреля 1856 г., гласила: «постепенные меры в этом смысле должны быть предпринимаемы, но вместе с тем необходимо заняться и общим планом, дабы действовать систематически и с большею осторожностью». В это время великая княгиня Елена Павловна (см.) обратилась к Н. А. Милютину с просьбой помочь ей выработать основания, на которых можно было бы освободить К. ее полтавского имения, Карловки. Милютин посоветовал ей обратиться за разрешением и указанием общих начал к Государю, а затем войти в сношения с полтавскими помещиками, чтобы составить на месте губернский комитет, который бы выработал проект освобождения. Соглашаясь на негласные совещания помещиков и составление ими проекта, Государь ответил (26 окт. 1856 г.), что «не может ныне положительно указать общих оснований для руководства» и что в виду «многих и различных условий, которых значение может быть определено только опытом, выжидает, чтобы благомыслящие владельцы населенных имений сами высказали, в какой степени полагают они возможным улучшить участь своих К. на началах, для обеих сторон неотяготительных и человеколюбивых». 3 января 1857 г. был образован секретный «особый комитет», председателем которого сделался враждебный освобождению кн. Орлов, а делопроизводителем — подчинявшийся его мнениям Бутков. Членами комитета были или люди, доброжелательно относившиеся к реформе, но слишком престарелые (Блудов и Ланской), или не составившие еще себе никакого определенного мнения о предмете (Ростовцев, Чевкин), или индифферентные (бар. Корф), или прямо враждебные реформе (кроме названных выше кн. Гагарин). На вопрос Государя, комитет ответил, что признает реформу своевременной, но затем ограничился поручением трем своим членам (Ростовцеву, Корфу и Гагарину) предварительную разработку вопроса. Кн. Гагарин полагал «даровать помещикам право освобождать К. целыми селениями без условий и без земли»; Ростовцев в основных вопросах присоединился к записке Позена, через него представленной Государю и стоявшей на точке зрения добровольных соглашений с К., на расширенной основе законов 1803 и 1842 гг.; наконец, Корф советовал прежде всего пригласить дворянство по губерниям высказать свое мнение о средствах к достижению цели. Левшин, в течение всего 1857 г. принимавший наиболее деятельное участие в движении дела, предлагал, со своей стороны, «сделать то же или почти то же, что сделало наше правительство в Остзейском крае, т. е. сохранить право собственности на землю за помещиком, а за К. — право пользоваться землею». Чтобы крестьянин не превратился в бездомного бродягу, нужно дать ему «право собственности на оседлость или усадьбу, т. е. жилище с принадлежащими к нему строениями, с огородом и хотя небольшим выгоном для мелкого скота». Собственность эту К. «должны приобрести не иначе, как покупкою». Вознаграждение за личность освобождаемых К. Левшин считал возможным дать помещикам лишь в замаскированной форме выкупа усадебной оседлости. Наконец, ввести новый порядок одновременно во всей России Левшин считал немыслимым, и потому рекомендовал вводить его «постепенно по губерниям, начав с губерний западных и пограничных, более подготовленных к принятию свободы». Летом 1857 г. Государь виделся с Киселевым в Киссингене и передал ему записки трех членов. Записка Левшина была переслана государю в Штуттгардт, где гостила и вел. княг. Елена Павловна, сносившаяся, в свою очередь, с вел. кн. Константином Николаевичем. Устно и письменно Киселев, занимавший тогда пост посла в Париже, решительно высказался против проектированного плана реформы. «Я всегда полагал», писал он (сентябрь), «что крестьянская земля должна оставаться (с вознаграждением помещиков) в полной и неотъемлемой собственности К.». Выкуп личности, хотя бы в форме выкупа усадеб, неудобен. Выкуп земли должен совершиться с помощью правительства. Начинать реформу с одних только западных губерний несправедливо и опасно. При освобождении должны быть сохранены общинные порядки. В начале августа членом комитета назначен был вел. кн. Константин Николаевич. 18 авг. комитет «пришел к положительному убеждению, что ныне невозможно приступить к общему освобождению крепостных», что к этому «не только помещики и К., но даже и само правительство не приготовлены». Ввиду этого, он останавливался на плане разделить реформу на три периода: приготовительный, переходный и окончательный. В первом периоде правительство должно было собирать сведения и материалы, необходимые для освобождения, а между тем «всячески смягчать и облегчать крепостное состояние»; во втором предполагалось принять меры уже не к добровольному только, а к обязательному освобождению К. помещиками; наконец, в третьем периоде К., «получив права личные», сделаются вполне свободными людьми относительно помещиков. Вопрос о наделении землей был, таким образом, совершенно обойден; последние слова могли толковаться в свою пользу даже сторонниками безземельного освобождения. Министр госуд. имущ. Муравьев, старавшийся доказать в особой записке, что в освобождении К. нет никакой настоятельной необходимости, всюду, разъезжая по России, уверял дворянство, что ничего не будет. Между тем приехал в СПб. виленский ген.-губ. Назимов и привез мнения дворянства сев.-зап. губерний или точнее инвентарных комитетов. Они не шли дальше желания ввести в сев.-зап. крае положение соседней Курляндской губ. Тем не менее, Левшин решился «воспользоваться хотя слабою готовностью их, дабы выдти из бесконечного круга, начертанного в журнале 18 августа», и ускорить действия. Он вернулся к предположению — открыть губернские комитеты там, «где дворянство само на то вызовется» и начать дело освобождения в западных губерниях, чтобы оттуда «подвигаться мерными и обдуманными шагами к востоку». Представленный в этом смысле доклад 18 октября рассматривался в секретном комитете около месяца, пока, наконец, государь «пришел в нетерпение и приказал, чтобы в течение восьми дней вопрос был решен». Последствием этого был знаменитый рескрипт Назимову 20 ноября 1857 г., с которого начинается официальная история освобождения. «Из предосторожности» в рескрипт, подписанный государем, «включены были только те предметы, которые должны были остаться неизменными и иметь силу закона» — признание права собственности на землю за помещиками, а за К. — права на выкуп в собственность «усадебной оседлости» и на выдел в пользование «надлежащего для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком количества земли», за соответственный оброк или барщину. Признавалось также за К. право организоваться в «сельские общества», а за помещиками — право «вотчинной полиции». Не только противники освобождения, но даже и более умеренные сторонники его, как Левшин, были отстранены однако, от действительного руководства реформой в тот самый момент, когда их план, казалось, был официально принят. Ланской скоро приспособился к новому повороту дела и подчинился влиянию Милютина так же всецело, как раньше он подчинялся влиянию Левшина. На первый план стали теперь постепенно выдвигаться взгляды кружка вел. кн. Елены Павловны, на помощь которому скоро явились либеральная печать и местные деятели. Чтобы сообщить рескрипту 20 ноября, имевшему собственно местное значение, смысл общегосударственной меры, вел. кн. Константин Николаевич подал мысль разослать копии с рескрипта и циркуляра всем губернаторам и предводителям дворянства. Ланской получил от государя разрешение на это, и кажется по совету Милютина, напечатал и разослал документы в течение одной ночи во все концы России. Чтобы дать делу дальнейшее движение, вспомнили о ходатайстве петербургских дворян составить проект управления помещичьими имениями на основании инвентарей. 5 декабря 1857 г. петербургский ген.-губ. Игнатьев получил рескрипт, подобный назимовскому, но с заменой слов: «освобождение от крепостной зависимости» словами: «улучшение быта крестьян». Сильное впечатление произвело первое совершенно добровольное ходатайство об открытии губернского комитета, представленное нижегородским дворянством, которое убедил сделать этот шаг местный губернатор, старик-декабрист Муравьев. Московскому ген. губ. Закревскому, советовавшему москвичам не торопиться, «замечено было под рукою неприличие этой медленности для второй столицы». Тогда, 7 января 1858 г., и московское дворянство решилось просить об открытии комитета для составления проекта правил, «которые комитетом будут признаны общеполезными и удобными для местности Московской губ.». В рескрипте 16 января Закревскому на эту попытку уклониться от установленных правительством принципов реформы дан был ответ, что правительство «признает необходимым, чтобы проект сей был составлен на тех же главных началах, кои указаны уже дворянству других губерний». Затем наступила новая пауза: только с марта начали поступать дальнейшие ходатайства, «имевшие своим источником не энтузиазм, а невозможность какой-либо губернии отстать от других и напоминания, делаемые от министерства губернаторам; чистосердечного, на убеждении основанного вызова освободить К. не было ни в одной губернии (Левшин)». Последние ходатайства представлены в октябре 1858 г. Свои занятия губернские комитеты должны были, еще по предложению Корфа, окончить в 6 месяцев, но для многих понадобилась отсрочка. Результаты занятий представлялись в Петербург в форме проектов. Наиболее обстоятельная характеристика деятельности комитетов сделана (вероятно, Милютиным или Соловьевым) в записке Ланского, поданной государю в августе 1859 г. Из числа 1377 членов комитетов «едва ли десятая доля занималась предложенным предметом; остальные бессознательно покорялись влиянию нескольких людей, успевших овладеть делом». Представленные в Петербург мнения комитетов записка делит на три группы. Первое мнение — тех, «кои мало оказывали сочувствия к освобождению К., побуждаемые к тому личными материальными выгодами помещика… Тайное направление к удержанию своих прав, под разными видами, встречается почти во всех комитетах и в весьма многих из них составляет большинство». Всего сильнее оно выразилось в комитетах воронежском, костромском, курском, тамбовском, в большинстве тульского, рязанского, владимирского, московского, нижегородского, симбирского, вологодского, тамбовского и новгородского. Сперва представители этого мнения «усиливались доказать, что в освобождении К. таится глубоко задуманный план демократической революции в России». Потом, «убедившись в неудаче остановить реформу», они стали стараться «дать ей оборот, как можно более выгодный для помещиков». Сначала они «домогались выкупа за личность К.», затем стремились «сохранить барщинный труд и чрез сие власть помещика над К., или же, соглашаясь на безусловное освобождение личности К. и выхваляя свободу труда, желали всячески уменьшить крестьянские наделы и ограничить пользование» К. землями, обеспеченное им рескриптами, одним переходным периодом (12 лет). Второе мнение, представителями которого явились преимущественно «знатные и богатые» помещики, желает «создать у нас дворянскую поземельную аристократию, подобно английской», и стремится сохранить за помещиками, «под именем вотчинных прав, особые, чуждые доселе нашему законодательству права, напоминающие средневековые привилегии на Западе». Сторонников этого мнения, первоначально высказанного в петербургском губернском комитете, автор Записки прямо указывает в числе «приближенных к государю особ и членов главного комитета». Наконец, приверженцы третьего мнения желают полного уничтожения крепостного права. К ним принадлежит большинство комитетов тверского, харьковского и киевского и меньшинство многих комитетов, в особенности самарского, тульского, рязанского, владимирского и симбирского.

Распоряжениями 8 янв. и 18 февр. 1858 г. секретный комитет был превращен в «главный комитет по крестьянскому делу». Состав членов комитета (с присоединением гр. Панина) остался прежний. Близкие к государю члены комитета (Орлов, Адлерберг, Панин) сделали ряд усилий, чтобы затормозить реформу. Программа действий губ. комитетов, составленная либеральным чиновником министерства внутр. дел, Соловьевым, была забракована; главный комитет принял и разослал по губерниям программу, составленную для Ростовцева крепостником и ловким дельцом Позеном. По словам Соловьева, она стремилась к достижению трех целей: «во 1-х, как можно более замедлить ход дела, и, если представится возможность, похоронить его в море бумаг; во 2-х, если бы первой цели достигнуть было нельзя, то как можно менее предоставить К. свободы в переходное время, которое названо срочно-обязанным положением, и укрепить его на неопределенное время, и в 3-х, если бы обстоятельства помешали достижению этой второй цели — постепенно подготовить освобождение крестьян… без земли». В апр. 1858 г., вследствие появления в печати статьи Кавелина о выкупе (см. Кавелин), цензуре предписано было пропускать только статьи, не противные духу и направлению программы главн. комитета. 15 июля 1858 г. была учреждена при главном комитете особая комиссия из гр. Панина, Муравьева, Ростовцева и Ланского для рассмотрения проектов губ. комитетов; тем же распоряжением предоставлялось каждому губернскому комитету выбрать по два депутата для представления правительству сведений и разъяснений, какие признаны будут нужными. Панин, Муравьев и Ростовцев проектировали покрыть всю Россию, на случай ожидаемых волнений, сетью уездных начальников с самой обширной полицейской, и ген.-губернаторов, с самой обширной военной властью. Против последнего проекта Ланской решился подать государю записку, написанную для него В. А. Арцимовичем; но она едва не повела к отставке Ланского. На возражения против назначения ген.-губернаторов государь заметил, что он вовсе не уверен в спокойствии К., что они, наверное, разочаруются, получив не ту свободу, которой ожидают, что попытки успокоить правительство делаются «людьми, которые желали бы, чтобы правительство ничего не делало, дабы им легче было достигнуть их цели, т. е. ниспровержения законного порядка», и что записка Ланского, наверное, написана ему «кем-нибудь из директоров департамента» (ясный намек на Милютина, считавшегося «красным»). Тем не менее, идея поставить Россию на военное положение была мало-помалу оставлена. В начале 1859 г. Левшин, потерявший всякое влияние на Ланского, подал в отставку, но она была дана ему только 2 апр., так как Государь долго не решался назначить его преемником Милютина. Средняя, умеренная точка зрения на реформу теряла, с уходом Левшина, своего единственного защитника. Борьба шла теперь между двумя крайними точками зрения: крепостнической и либеральной. Весьма важное значение приобретает в этот момент деятельность Я. И. Ростовцева, из «реакционеров обратившегося», по выражению Соловьева, «в ревностного прогрессиста и отчаянного эмансипатора». Соловьев объясняет эту перемену «чувствительностью Ростовцева к общественному мнению», не одобрявшему, особенно за границей, крепостнических тенденций. Развитие новых взглядов Ростовцева на крестьянский вопрос видно из его четырех «всеподданнейших писем», написанных государю из-за границы. В общем, знакомство его с крестьянским делом остается весьма слабым на всем протяжении писем, но взгляды на отдельные вопросы, особенно на вопрос о выкупе К. земли, существенно изменяются: противник выкупа, как предприятия невозможного в финансовом отношении, — каким является Ростовцев в первом письме (17 августа), — превращается в четвертом письме (3 сентября) в его сторонника, хотя весьма еще осторожного. Теплый тон писем и даже самая наивность воззрений оказали делу эмансипации более важную услугу, чем могла бы оказать самая глубокая эрудиция. По верному замечанию Соловьева, особенно важно было то, что Ростовцев, «по мере того как в голове его прояснялись понятия о крестьянском деле, передавал их Государю в простой, удобопонятной форме человека свежего, не страдавшего ни ученой, ни бюрократической формалистикой: таким образом, убеждения Я. И. постепенно делались убеждениями Государя». Воспринять эти убеждения особенно помогли Государю те впечатления, которые оставила в нем его летняя поездка по России. «Он не мог не убедиться, что дворянская оппозиция не так сильна и упорна, как ее старались ему представить, что среди дворянства есть горячие поборники освобождения и что, наконец, преданность масс к нему и благодарность, как к царю-освободителю, не имет границ» (Соловьев). Как только вернулись осенью в Петербург Государь и Ростовцев, между ними начались предварительные совещания о том, чтобы провести идеи «всеподданнейших писем» через главный комитет и облечь их в форму высочайших повелений. К совещаниям, происходившим в Гатчине, приглашен был и Ланской. Журналы заседаний главн. комитета, происходивших (18, 19, 24 и 29 октября) под личным председательством государя, Высочайше утвержденные 26 октября и 4 декабря 1858 года, установили новую программу крестьянской реформы: крепостные К. немедленно получают все права свободных сельских сословий и присоединяются к их составу; власть над личностью крестьянина принадлежит миру, а помещик «должен иметь дело только с миром, не касаясь личностей»; срочно-обязанное состояние может прекратиться только тогда [2], когда К. «выкупят у помещика ту землю, которая будет им определена в пользование». Вместе с этим признано было «необходимым стараться» о том, «чтобы К. постепенно делались поземельными собственниками», путем выкупа, при содействии правительства. В пользу такого выкупа еще в декабре 1857 г. высказался тверской губ. предводитель дворянства А. М. Унковский; в записке, представленной государю, Унковский находил, что рескрипт 20 ноября 1857 года не обеспечивает ни свободы К., ни прав собственности помещиков; неразрывно связанные вечным крестьянским пользованием помещичьей землей, К. и помещики будут вовлечены в бесконечные тяжбы друг с другом, без всякой возможности сделать взаимные уступки или разойтись добровольно. Мнение Унковского разделялось многими более разумными и предусмотрительными дворянами, даже из числа противников эмансипации. Нижегородское дворянство, далеко не либеральное, выразило желание отдать землю на выкуп уже при ходатайстве об открытии губернского комитета. За ним (летом 1858 г.) следовало ходатайство о том же ковенского комитета. На обе просьбы последовал отказ; но к осени 1858 г. положение вопроса изменилось. Министерство внутренних дел воспользовалось деловым предложением о выкупе — банкиров Френкеля и Гомберга — и фантастически-плантаторским предложением гр. Бобринского, чтобы выставить в благоприятном свете самую идею выкупа. Когда тверской комитет, связанный терминологией рескриптов, старался провести выкуп надела под флагом выкупа «усадебной оседлости», ему было разрешено свободно обсуждать вопрос о выкупе полевых угодий. 11 марта 1859 г. правительство разрешило калужскому комитету составить проект «особого положения о выкупе крестьянами полевых земель и угодий, имея, однако, в виду, что правительство не пришло еще к окончательному решению, может ли оно, и в какой степени, дать с своей стороны гарантии для выкупа». В таком же разрешении ставропольскому комитету (15 мая 1859 г.) правительство допускало и свое участие в выкупе, но все еще оговаривалось, что это участие «должно ограничиваться единственно посредничеством для облегчения крестьянам выкупа». Таким образом, финансовая сторона освобождения выяснилась для правительства позже всего, и это имело роковое влияние на всю постановку реформы. Разрешая составлять проекты о выкупе полевых угодий, м-во вн. дел в то же время настаивало на сохранении обязательности выкупа «усадебной оседлости». Эта обязательность была непререкаемой основой, утвержденной рескриптами, тогда как выкуп угодий был пока лишь желанием либерального меньшинства, и отношение к нему высшего правительства было далеко еще неясным. Выкуп усадебной оседлости был, вместе с тем, замаскированным выкупом прав помещика на личность крестьянина и оставался единственным, в это время, способом вознаграждения за освобождение личности, после того как Высочайшей резолюцией был запрещен открытый выкуп личности. По обеим указанным причинам министерство требовало, чтобы проекты выкупа наделов были составляемы комитетами отдельно от общего проекта освобождения. После того как намерения министерства — освободить К. с землей — сделались достаточно явными, можно было опасаться, что помещики постараются воспользоваться остававшимися еще у них правами, чтобы обезземелить К. до освобождения. Один из таких способов обезземеления — право обращать К. в дворовые — был отнят у помещиков еще указом 2 марта 1858 г., запрещавшим перечислять во двор после подачи ревизских сказок; но при подаче сказок помещик мог записать в дворовые, кого хотел — и цифра дворовых по 10-й ревизии (см. выше) показывает, в какой степени помещики воспользовались этой возможностью. И после окончания ревизии оставался еще ряд других способов обезземеления: ссылка в Сибирь, отдача в рекруты, отпуск на волю, продажа на переселение. В 7 первых месяцев 1858 г. сослано было во Владимирской губ. 109 человек, в Рязанской 96 человек, в Казанской не менее 33. 6 декабря 1858 г. губернаторам было приказано производить негласные дознания о причинах подобных ссылок: более решительная мера принята только относительно одного отдельного случая (владимирского помещика Кошанского, сославшего всех К.). Прием рекрут еще раньше ограничен строгим осмотром их физического сложения (20 марта 1858 г.); от отпускаемых на волю местные судебные власти обязаны были, негласным распоряжением, отбирать показания, что они согласны воспользоваться свободой. Переселения К. с места на место вызвали 10% всего количества (70) случаев неповиновения; 10 декабря 1858 г. губернаторам предложено было допускать переселения лишь по удостоверении, что имеются для переселяемых достаточные наделы, помещение и продовольствие до будущего урожая. Тогда же введены были формальности при совершении купчих, сделавшие почти невозможной продажу К. без земли или земли без К. 1 мая 1859 г. запрещены и закладные на крестьян, наделы в размере 4,5 дес. на душу. И после всех этих мер, однако, у помещиков осталось самое могущественное и наиболее часто применявшееся средство соблюсти свои выгоды: в пределах своего имения помещик мог уменьшить надел или перевести К. с лучших земель на худшие.

В последние месяцы 1858 г. начали поступать в министерство внутренних дел первые проекты губернских комитетов. В конце октября Ланской представил государю записку Соловьева, излагавшую «план рассмотрения проектов губернских крестьянских положений». Соловьев предполагал юридическую и административную стороны реформы изложить в первой, «общей для всех губерний части крестьянского положения», а хозяйственную сторону — во второй части, которая должна видоизменяться «по разным местностям и полосам России». Соловьев намечал 9 таких полос, имеющих каждая «одинаковые хозяйственные и промышленные условия» и значительно отличающихся одна от другой. Разработку общей части положения предполагалось поручить комиссии из 9 дворян и нескольких чиновников и затем рассмотреть его в губернских комитетах. Местные положения должны были быть выработаны в СПб., отдельной комиссией по каждой местности, с участием депутатов от каждого губернского комитета. О депутатах от губернских комитетов упоминалось и в летних речах Государя. Записка Соловьева не получила никакого официального движения; рассмотрение губернских проектов началось в земском отделе министерства внутренних дел. Критика нижегородского проекта послужила земскому отделу поводом для проведения идеи о сохранении существующего надела: по поводу петербургского проекта отдел восстал против сохранения или даже расширения вотчинных прав помещиков, на манер английской аристократии; наконец, разбор симбирского проекта дал повод опровергнуть толкование крепостников, по которому наделы оставались лишь в срочном пользовании К. Напротив, два проекта симбирского меньшинства вызвали горячее одобрение отдела. Ростовцев, в своих разборах тех же проектов, усвоил себе многие идеи земского отдала; он убедился и в том, что необходимо дать меньшинствам комитетов одинаковое право представительства с большинствами, и что положения о К. следует составлять в особых правительственных комиссиях. Основываясь на мнении Ростовцева, министерство внутренних дел выхлопотало у главного комитета разрешение вызывать от тех губернских комитетов, где мнения разделились и где составлено два (или три) проекта, по одному депутату от большинства и от каждого меньшинства комитета. Относительно устройства особых комиссий Ростовцев внес в главный комитет записку 26 января 1859 г. По примеру Соловьева, он предлагал организовать две комиссии, одну — для выработки общих, другую — для выработки местных законоположений, но присоединил к ним еще третью — «финансовую», для детальной разработки вопроса о выкупе. 13 февраля 1859 г. эти предположения были утверждены Государем, поручившими Ростовцеву председательство в редакционных комиссиях. Непременными членами первых двух комиссий назначены были С. М. Жуковский и Я. А. Соловьев, членами от министерства внутр. дел — А. К. Гирс и Н. А. Милютин, скоро сделавшийся временным товарищем министра, от министерства юстиции — М. Я. Любощинский и Н. П. Семенов, от II отделения собственной Е. И. В. канцелярии — Н. В. Калачев (в конце занятий — А. Н. Попов), от министерства государственных имуществ — В. И. Булыгин и Н. Н. Павлов, от удельного ведомства — И. П. Арапетов. В члены-эксперты из губернских комитетов попали, по преимуществу, представители либерального меньшинства: Г. П. Галаган и В. В. Тарновский (черниг.), Н. И. Железнов (новг.), Ю. Ф. Самарин (самар.), А. Н. Татаринов (симб.) и кн. В. А. Черкасский (тул.). Из «опытных помещиков», не состоявших членами комитетов, причислены были к ней П. П. Семенов, кн. С. П. Голицын (автор популярной брошюры «Печатная правда», имевшей непродолжительный успех), П. А. Булгаков и известный агроном Н.П. Шишков, по болезни участвовавший только письменными замечаниями. Влиянию консервативной партии удалось провести в члены-эксперты В. В. Апраксина (орловский предводитель дворянства), гр. П. П. Шувалова (спб. предводитель дворянства) и Позена (полтав.); из неучаствовавших в губернских комитетах попали в комиссии представителями консервативной партии кн. Б. Д. Голицын (не присутствовавший на заседаниях), кн. Ф. И. Паскевич и редактор «Журнала Землевладельцев», Желтухин. Наконец, представителями зап. губерний были: Гечевич, скоро сделавшийся резким оппонентом либерального большинства, Грабянка, «мало полезный, хотя и не особенно вредный», Залесский, более либеральный, чем его товарищи, и Ярошинский. В состав финансовой комиссии входили, большей частью, люди специально подготовленные: Гагемейстер, Рейтерн, Бунге, Ламанский, Заблоцкий-Десятовский; к ней примкнули также К. И. Домонтович, Милютин и Позен. Из перечисленных 36 членов большинство стояло на стороне освобождения; к противникам эмансипации принадлежали 5 членов-экспертов и один член от правительства (Булыгин); особое положение, вне обеих партий, занимали представители западных губерний; двое или трое других членов колебались в взглядах.

Тотчас после открытия комиссий (4 марта 1859), по предложению Ростовцева, первая из них была разделена на юридическое и административное отделения, а вторая превращена в хозяйственное отделение. Члены распределились между отделениями, как хотели сами, хотя сначала членам-экспертам предоставлялось участвовать только во второй комиссии. В составе юридического отделения было 7 членов, административного-15, хозяйственного-21; некоторые члены принимали участие одновременно в двух или даже в трех отделениях. Каждое отделение выбрало своего председателя (Жуковский, Булгаков и Милютин). Члены, взявшие на себя предварительную разработку докладов, получили название «редакторов». Исходной точкой доклада должно было служить сопоставление мнений губернских комитетов и «обзор оснований», к которым сводились эти мнения; затем следовал свод замечаний, сделанных губернаторами, министерством внутренних дел и членами главного комитета, после того соображения отделения и, наконец, окончательный вывод, в форме параграфов законопроекта. Каждый доклад обсуждался в общем присутствии редакционных комиссий, под председательством Ростовцева. Журналов своих заседаний отделения не вели, хотя частным образом содержание прений записывалось Милютиным — в хозяйственном и Н. П. Семеновым — в административном отделениях. Журналы общего присутствия и доклады печатались; в настоящее время Н. П. Семенов издал и свои записи прений, происходивших в общих заседаниях комиссий. По мнению Ростовцева, заявленному комиссиям, гранями между тремя периодами переходного состояния должны были служить образование сельского управления и переход с барщины на оброк. До образования сельского управления помещик должен был сохранять свое «покровительство» над К., хотя, в противоречие с этим, Ростовцев и признавал, что с самого момента издания положения К. должны получить все личные права. По-прежнему, целью реформы Ростовцев ставил не установление бессрочного переходного периода, а его скорейшее прекращение. Либеральные члены возражали по этому поводу против «покровительства» помещиков, а консервативные — против обязательности прекращения переходного периода, если он должен кончиться выкупом. Тем и другим возражениям Ростовцев нетерпеливо противопоставлял свое авторитетное мнение, a последним — также и волю Государя. Кн. Паскевич и гр. Шувалов просили, после того, об увольнении из членов комиссии, перестали посещать ее заседания и остались в составе членов только по желанию Государя. С 30-го мая в общее присутствие стали поступать доклады отделений. Главные доклады хозяйственного отделения, разрешавшие вопросы о налогах и повинностях, были составлены Соловьевым, кн. Черкасским, Самариным и П. Семеновым; доклады об устройстве сельского управления — Гирсом и Н. Семеновым; о юридическом положении выходящих на волю К. — Любощинским, Домонтовичем и Калачевым. Независимо от принципиальных разногласий, в общем присутствии нередко обнаруживалось недовольство «тиранией хозяйственного отделения» или, точнее, Милютина и Соловьева: против их направления часто не только крепостники, но и сторонники эмансипации (особенно Татаринов и Н. Семенов) принимали сторону помещиков. Влияние председателя само собой отодвинулось на второй план, как только речь зашла об установлении подробностей реформы: в большинстве случаев он являлся тут недостаточно осведомленным и часто не мог следить за ходом прений. По мере накопления докладов, некоторые из них пропускались общим присутствием почти без возражений. В течение июня было рассмотрено всего 8 докладов, в июле 11, в августе и первых числах сентября — остальные 18. 5 сентября окончился «первый период» занятий редакционных комиссий. Для совместного обсуждения их работ с депутатами от губернских комитетов члены комитетов 21 губернии, представивших проекты, были приглашены в Петербург в середине августа. В высшем столичном обществе, недовольном направлением комиссий, на приезд депутатов возлагались большие надежды: предполагалось, что депутаты, более знакомые с условиями местной жизни, обличат несостоятельность «кабинетных» измышлений петербургской «бюрократии». «Бюрократия», в лице Милютина и Соловьева, также не дремала. Через Ланского Государю была представлена записка, характеризовавшая главные направления губернских комитетов (см. выше): из этой характеристики делался вывод о необходимости принять заблаговременно меры, «чтобы мнения, рассеянно выраженные в разных комитетах, не слились бы в партии, гибельные как для правительства, так и для народа». Деятельность депутатов в Петербурге считалось, поэтому, необходимым ограничить самыми тесными рамками, потребовав от них «отзывов не о коренных началах, которые признаны неизменными, не о развитии их, которое принадлежит правительству, а единственно только о применении проектированных общих правил к особенным условиям каждой местности». Через неделю (8 августа) Государь вернул записку с надписью: «нахожу этот взгляд правильным и согласным с моими собственными убеждениями». Милютин и Соловьев, составив проект инструкции депутатам, пригласили для его предварительного обсуждения некоторых близких к ним членов комиссий (Жуковского, Самарина, кн. Черкасского, Н. Семенова, Домонтовича). На совещании решено было единогласно, что не следует допускать слияния депутатов с комиссиями в одно общее собрание, с правом голоса для депутатов; но Самарин и П. Семенов настаивали на предоставлении депутатам права совещаться сообща и представлять коллективные заключения; высказывалось также мнение, что нельзя ограничивать суждения депутатов только отдельными вопросами и изъять из их обсуждения другие, как бесспорные. Мнение Милютина и Соловьева, однако, одержало верх; с небольшими поправками, составленная ими инструкция была одобрена главным комитетом, утверждена Государем и официально препровождена Ростовцеву, который должен был принять ее, как совершившийся факт. Депутаты, в числе 32-х, были приглашены в заседание комиссий 25 августа и там выслушали инструкцию, содержавшую список вопросов и тем, по которым им предоставлялось сообщить — порознь или по губерниям — „местные сведения“. Выделены были те пункты, которые затрудняли комиссии и оставались нерешенными до съезда депутатов. Впечатление, произведенное инструкцией, было тяжелое. На другой день депутаты собрались у гр. Шувалова; составлен был проект всеподданнейшего адреса, в котором призыв депутатов от меньшинства и прием, встреченный депутатами в Петербурге, изображались как искажение царской воли в руках бюрократии; составители просили разрешения «собраться всем депутатам в собрание главного комитета и там приступить» к рассмотрению губернских проектов, под личным председательством Государя или члена царской семьи. Когда этот проект адреса был отклонен государем, депутаты, в собрании 28 августа у Шувалова, решили обратиться с письмом к Ростовцеву «о дозволении им иметь общие совещания в таком порядке, в каком благоугодно будет указать государю императору, и о том, чтобы все их соображения, как по предъявленным им вопросам, так и по существу крестьянского положения, поступили на суд высшего правительства». Государь написал на письме: «не должно быть допускаемо» и подтвердил свою волю при личном приеме депутатов, 4 сентября. После того депутаты решили собираться в частные совещания, но скоро раскололись на кружки, соответственно различиям взглядов на крестьянскую реформу. Помимо среднего мнения, принимавшего, в общих чертах, точку зрения правительства, были и представители обоих крайних взглядов: небольшая, но сплоченная группа требовала обязательного выкупа и немедленной развязки вопроса; с другой стороны, многие депутаты не хотели и слышать о «сполиации» помещиков в пользу К. Из числа последних одни стояли на точке зрения безземельного освобождения, другие соглашались на отвод земли в бессрочное пользование К., третьи, наконец, допускали даже и выкуп, но только вполне добровольный. Совершенно согласны все кружки были в протесте против способа обсуждения реформы одними редакционными комиссиями, без участия дворянства, а также и против тех предположений, на которых комиссии основывали выкуп К. своих наделов. Отдельные элементы для своего проекта выкупа редакционные комиссии заимствовали из разных губернских проектов; но, в целом, планы комиссии далеко оставляли за собой самые смелые решения губернск. комитетов (см. таблицу). Редакционные комиссии решили оставить К. существующие наделы, если только они не оказывались слишком велики или слишком малы. К слишком малым наделам предполагалось сделать прирезку, слишком большие — убавить. Что считать за слишком большой или слишком малый надел — комиссии определяли отдельно для каждой местности России: черноземная, нечерноземная и степная полосы были для этого разделены каждая на несколько местностей, и для каждой указан особый minimum и maximum подлежащих сохранению существующих наделов. Чтобы определить стоимость надела, хозяйственное отделение выводило, на основании данных, собранных губернскими комитетами, цифру среднего оброка в каждой местности и капитализировало этот оброк (но не выше 8 руб. или, для некоторых местностей, 10 руб. с души) из 6%. Полученная сумма считалась равной стоимости высшего надела; когда существующий надел был ниже maximum’a данной местности, то и оброк, и капитальная цена для выкупа надела должны были понижаться. Понижать эти цифры пропорционально величине надела было бы, однако, слишком невыгодно для помещиков; поэтому комиссии приняли предположение тверского, ярославского и меньшинства тульского комитетов о введении «градации» при оценке наделов, и вместе с тем воспользовались этим предположением, чтобы окончательно похоронить первоначальный план отдельного выкупа усадеб. В промышленных местностях помещики только на цене усадьбы и могли вознаградить себя за потерю крепостного права, так как остальная земля, по их многократным заявлениям, ничего не стоила. Поэтому, здесь за усадьбы назначались комитетами баснословные цены. Редакционные комиссии решили слить выкуп усадеб и полевых угодий, но за первую десятину надела, в которую должна была войти и усадебная оседлость, назначены были повышенные цены. Так напр., при 4 десятинах высшего надела, за первую десятину назначалось 4 р., за вторую 2 р. 40 к., за третью и четвертую по 1 р. 30 к. При 8 дес. высшего надела те же 9 р. оброка (maximum для нечерноземных местностей) распределялись так: за первую десятину 4 р., за вторую 1 p. 60 к., за третью и остальные по 562/3 к. При максимуме в 8 дес. четырехдесятинный надел платил уже не все 9 р., а только 6 р. 731/3 к. оброка. Таким образом, высокие размеры maximum’a вдвойне были невыгодны для помещиков: при них реже и меньше приходилось делать отрезки от существующих наделов и дешевле приходилось оценивать наделы ниже максимального. Этот-то план определения величины и стоимости наделов и подвергся особенно сильным нападениям всех без исключения депутатов. Принципиальный протест против оснований реформы, как сознавало большинство депутатов, был теперь практически бесполезен; заявляя его, депутаты, большей частью, только исполняли свои обязанности перед избирателями. Совсем другое дело — предположения хозяйственного отделения: доклады его еще не были утверждены именно в ожидании отзывов депутатов; Ростовцев плохо понимал эти «цифры, цифры и цифры»; наконец, и внутри комиссий мнения не вполне установилась по этому вопросу: проект был пока личным мнением Милютина, Соловьева и Черкасского. Дворянство, в большинстве, хотело не сохранения существующих наделов, а установления более или менее однообразной нормы, размеры этой нормы комитеты определяли несравненно ниже, а стоимость ее при выкупе — несравненно выше, чем редакционные комиссии. Та часть дворянства, которая соглашалась оставить за К. существующие наделы, тоже назначала низшие максимумы и требовала высшей оценки. Другим спорным пунктом, безусловно разделявшим депутатов и комиссии, был необязательный выкуп и сохранение до тех пор неизменных повинностей. Одни депутаты требовали немедленного выкупа, другие соглашались на необязательность его, но за то требовали периодической переоценки крестьянских повинностей. Первым комиссии отвечали ссылкой на Высочайшую волю; вторым Милютин представлял невозможность переоценки при различии условий экономической жизни юга и севера России. На юге можно было предвидеть возрастание ценности земли — но это ожидание должно было заставить помещиков медлить выкупом до новых, повышенных оценок повинностей; наоборот, на, севере сами помещики ожидали обесценения земель и, следовательно, при переоценке должны были бы проиграть, так как тогда уже нельзя было бы вводить в оценку повышенных цен усадеб, представлявших скрытый выкуп крепостного труда. Все это непримиримые разногласия депутатов с комиссиями выяснились в течение сентября и октября 1859 года, по мере того, как депутаты составляли письменные ответы на вопросы комиссий, писали отзывы на представленные им 10 сентября три тома «Материалов» комиссий [3] и лично полемизировали с членами комиссий в целом ряде заседаний общего присутствия, куда их приглашали (в октябре) по губерниям. 25 октября государь вернулся из поездки по России, и депутаты еще раз сделали попытку добиться более прямого участия дворянства в реформе. Однако, определенно выражавшийся в этом смысле проект адреса (составл. Кошелевым) был забракован, и дворянство опять разделилось на группы. Большинство (18 чел.) подало адрес, оканчивавшийся глухой просьбой о дозволении «представить соображения на окончательные труды редакционных комиссий до поступления их в главный комитет». Пятеро более решительных (Унковский, Хрущов, Шретер, Дубровин, Васильев) в своем адресе высказывали, «что увеличением надела К. и крайним понижением повинностей в большей части губерний помещики будут разорены, а быт К. вообще не будет улучшен»; этот адрес, характерный соединением либеральных и дворянских тенденций, заключался ходатайством о немедленном выкупе, всесословном выборном управлении, независимом и гласном суде и свободной критике местного управления в печати. Наконец, взгляды крайних крепостников выразились в письме к Государю депутата Шидловского, ходатайствовавшего о призыве «к подножию престола нарочито избранных уполномоченных от дворянства» и об окончании дела освобождения под личным председательством Государя. Союзником Шидловского (не из депутатов) оказался только камергер М. Безобразов, обличавший, в всеподданнейшем письме, конституционные и революционные замыслы комиссий и требовавший восстановления самодержавной власти, попранной «бюрократией», с помощью выборных от дворянства. Безобразов был выслан из столицы; депутаты, подписавшие адресы, получили выговор и разъехались из Петербурга, унося с собой раздражение против правящих сфер. Между тем, депутатам предстояло дать отчет ближайшим дворянским собраниям (губернские комитеты, вопреки первоначальным предположениям главного комитета, были закрыты тотчас после составления своих проектов). В ноябре 1859 г. министр внутренних дел разослал циркуляр, которым запрещалось дворянству иметь суждение на собраниях по предметам, касающимся до крестьянского быта. Циркуляр вызвал сильнейшее недовольство среди дворян, собравшихся на выборы. Рязанское, тверское и орловское дворянства послали государю адресы, в которых заявлялось, что циркуляр ограничивает законное право дворян совещаться о своих пользах и нуждах. Ярославское и владимирское дворянства воздержались от суждения о крестьянском вопросе, но зато ходатайствовали перед государем о введении всесословного самоуправления и о судебной реформе. Все эти адресы или оставлены были без последствий или, по рассмотрении их в главном комитете или совете министров, повели за собою выговоры предводителям; тверской предводитель Унковский был даже отставлен от должности и вскоре после того выслан в Вятку. В своем противодействии дворянству члены редакц. комиссий считали себя как бы представителями безгласного и бесправного крестьян. сословия. Такое понимание дела разделялось, с одной стороны, более хладнокровными из депутатов, с другой — самим Ростовцевым. «Хотя редакционные комиссии» — замечает анонимный депутат, напечатавший свою брошюру за границей (вероятно, Кошелев) — «уклонились, во многих случаях, в ущерб дворянства от требований справедливости, не следует, однако, упускать из вида, что они, имев перед собою проекты губернских комитетов, где по большей части мало обращали внимания на интересы К., были в обязанности защитить последних; произвольные действия комиссий были вызваны столь же произвольными действиями комитетов». Почти в то же самое время, как печатались эти слова, Ростовцев писал Государю (23 окт. 1859): «если и есть, действительно, в иных вопросах некоторый перевес на стороне К., то это происходит… оттого, что… комиссии иногда наклоняли весы на сторону К., и делали это потому, что наклонять весы потом от пользы К. к пользе помещиков будет и много охотников, и много силы», а наоборот действовать будет некому. «Второй период» занятий редакционных комиссий продолжался полгода, с 16 сент. 1859 г. по 15 марта 1860 г. По мысли Ростовцева, занятия «второго периода» должны были состоять из дополнительного разбора соображений остальных губернских проектов, представленных после первых 21. В действительности, однако, члены комиссий мало стеснялись содержанием губернских проектов и подвергли полному пересмотру все доклады, обсуждавшиеся в первом периоде. Пересмотр этот производился под впечатлением тех порицаний, которые вызвала деятельность комиссий в дворянстве и в правящих сферах. Ростовцев стал гораздо осторожнее; с ноября 1859 г. он не выходил из дома по болезни и передал председательство Булгакову. В среде самих комиссий все чаще слышались намеки и открытые обвинения в бюрократизме и доктринерстве против Соловьева и Милютина; Черкасский, Самарин, Н. Семенов считали нужным защищать против них интересы помещиков, и при голосовании к ним присоединялась только небольшая группа правительственных членов (Жуковский, Гирс, Заблоцкий, Любощинский, Домонтович, Бунге). Под влиянием этого настроения умеренного большинства окончательно определились те пункты, в которых комиссии готовы были сделать уступки требованиям дворянства. Уступки эти вполне отчетливо формулированы уже в той записке (составленной, по указаниям Ростовцева, П. Семеновым, на святках 1859—1860 гг.), которую Ростовцев приготовил для Государя на случай своей кончины, чтобы ориентировать его в положении дела. При невозможности обязательного выкупа, переходный, срочнообязанный период был неизбежен, несмотря на все «неудобства обязательных отношений, несовместных с предоставлением истинной свободы сельскому сословию». Из неизбежности переходного периода, более или менее продолжительного («бессрочного»), сама собой вытекала неизбежность переоценки повинностей через известный срок, и Ростовцев обещал Государю, что «комиссии, во втором периоде своих работ (уступая требованиям губернских депутатов), решатся, может быть, допустить переоценку повинности, назначая ей 20-летний срок… — и предоставляя вместе с тем на благоусмотрение правительства, что такая, хотя и справедливая уступка интересам дворянск. сословия может иметь в свое время весьма вредные последствия». Далее, ввиду всего вышеизложенного, надо было сохранить и барщину, а до перевода ее на оброк (через 2 года) «удержать влияние и даже право помещиков налагать, через полицейские власти, взыскания на ослушных крестьян». Немало шума возбудило в Петербурге голосование по этому поводу в комиссиях, при котором даже Милютин подал голос за сохранение телесных наказаний. Другой ряд уступок ограждал имущественные интересы дворянства. Ростовцев обещал в записке, что «везде, где только окажется малейшая возможность понизить цифры наибольших наделов (отведенных в пользование) против предварительных предположений, без огромных отрезок у крестьян, такое понижение будет сделано». Размер барщины был сокращен — сравнительно с прежней законной барщиной (трехдневной) — почти фиктивно. Цифру оброка, по которой рассчитывались размеры выкупной суммы, комиссии, по словам Ростовцева, «во втором периоде вероятно, повысят до крайнего, по убеждению комиссий, предела возможности» (с 8 до 9 руб. — в земледельческой полосе). Выкупные цены он называет «соображенными так, что во всех местностях они даже превосходят обыкновенные продажные цены земель». Наконец, в случае выкупа К. надела, предоставленного им в «бессрочное пользование», размеры этого надела предполагалось еще более понизить. «Такое уменьшение надела при выкупе уже допущено при добровольном соглашении между владельцами и К… Возможно ли понижение крестьянских наделов при других условиях, кроме обоюдного соглашения, еще не решено». Словом, записка Ростовцева предрешает все важнейшие изменения, которым должен был еще подвергнуться проект редакционных комиссий при своей дальнейшей разработке. В таком положении было дело, когда, 6 февраля 1860 г., скончался Ростовцев. Преемником его назначен был граф В. Н. Панин, с обязательством предоставить членам комиссий довести дело до конца в том же духе, в каком оно велось до тех пор, т. е., в сущности, в духе последней записки Ростовцева. Новый председатель имел репутацию формалиста и педанта, враждебного реформе и крутого в служебных отношениях; но на него рассчитывали, как на беспрекословного исполнителя ясно выраженной воли Государя. Сам Государь успокаивал вел. кн. Елену Павловну словами, что «у Панина нет других мнений, кроме как исполнять мои приказания». Опасения сторонников эмансипации не оправдались, также как и надежды защитников помещичьих интересов. Панин старался соблюдать строгий нейтралитет между партиями, воздерживался от проведения своих взглядов и подчеркивал, при всяком удобном случае, что работа комиссий не есть окончательная и подлежит сполна обсуждению главного комитета. В это время главным спорным вопросом была бессрочная отдача помещичьих земель в пользование К. Одним эта мера казалась недостаточной, другим — чересчур сильной. Сторонники реформы считали бессрочное пользование тормозом для окончательного освобождения; противники ее смотрели на отдачу помещичьих земель в бессрочное пользование крестьянам, как на даровое отчуждение их, и считали эту меру вопиющим нарушением права собственности. Эмансипаторы хотели немедленного и обязательного выкупа наделов; крепостники желали бы освобождения одной личности, без земли, но тоже готовы были предпочесть выкуп, гарантированный правительством, бессрочному пользованию. На этой почве готово было состояться соглашение, на которое указывал анонимный автор «Письма к депутатам второго призыва». Депутаты эти, в числе 40, от 23 губерний и областей, собрались в феврале 1860 г. в Петербурге. В «Письме» им давался совет оставить разногласия по второстепенным вопросам и единодушно добиваться обязательности выкупа и участия дворянства в местном самоуправлении и в осуществлении «Положений». Само правительство, в этот момент, ставило, по-видимому, принятие обязательности выкупа в зависимость от того единодушия, с которым выскажется в пользу этого выкупа дворянство. Смерть Ростовцева, назначение Панина и слухи о перемене взглядов правительства на освобождение произвели, однако, крутой поворот в настроении депутатов. Правда, прием, сделанный им Паниным (февр.), был более чем сдержан: новый председатель прямо отказывался от личных сношений с депутатами, в предупреждение толков, что они имеют на него влияние. Тем не менее среди депутатов второго призыва установилось, действительно, единодушие — но в направлении обратном тому, которого желал автор «Письма». Почти в полном составе (37 из 40) они обратились к Панину с письмом, в котором требовали ограничения пользования наделом известным сроком, личного освобождения К. по истечении этого срока, а затем для К. — полной гражданской свободы, без стеснения общиной и круговой порукой, для помещиков — полного сохранения права собственности, для тех и других — полной свободы взаимных соглашений, на начале свободной конкуренции. Письмо было датировано 13 апреля. Несколько раньше Панин высказался в комиссиях против слова «бессрочность», но встретил возражение, что этот вопрос следует считать окончательно решенным. 19 апреля Панин подал Государю записку, в которой жаловался, что большинство членов комиссии хотят «сделать из него одного лишь исполнителя тех предположений, коими они распространили и истолковали Вашу волю». Он утверждал, что «Существенный вопрос был не о разрешении безземельности К. — ибо в этом отношении воля Ваша мне совершенно известна, — но о непредрешении» тех отношений, которые создаются между помещиками и К. по истечении переходного времени. Настаивая на том, чтобы „вопрос о срочности или бессрочности оставался неразрешенным до рассмотрения в главном комитете, Панин высказывал мнение, что вопрос этот должен остаться нерешенным и в самом Положении о К. Государь написал на записке, что он «предоставляет себе решить вопрос, когда он будет обсужден в главном комитете». Таким образом, принципиальное перерешение самого основного начала реформы оставалось возможным. После бесед с депутатами второго призыва и после обсуждения дополнительных докладов, касавшихся преимущественно местных положений и способов приведения в действие реформы, комиссиям оставалось окончательно редактировать текст закона. Для этой цели составлено было (11 июня 1860) из председателей отделений и членов-редакторов (с присоединением А. Н. Попова) кодификационное отделение комиссий. Работа этого отделения обсуждалась в общем присутствии в остальные 3 месяца до закрытия редакционных комиссий (14 июля-10 октября). Граф Панин к этому времени несколько освоился с членами комиссий, свободнее высказывался и иногда давал себя убедить в довольно существенных вопросах (напр. в вопросе о градации повинностей и о выкупе усадеб вместе с наделом). По мере ознакомления с трудами комиссий он не мог не понять, что дело слишком далеко зашло, чтобы можно было надеяться, вопреки воде государя, вернуть его к точке зрения рескриптов 1857 г. Но, принимая основания реформы как совершившийся факт, он все-таки продолжал смотреть на них глазами депутатов второго призыва и при всяком удобном случае старался оградить интересы помещиков. Так, он упорно стоял на том, что Высочайшие рескрипты признают полную собственность помещиков на надельные земли и не допускают мысли об отдаче их в «бессрочное пользование» К., равносильной превращению их в «неполную собственность». Точно также, из рескриптов и программы главного комитета он выводил право помещиков на вотчинную полицию над бывшими крепостными и старался сохранить помещику непосредственную власть над крестьянскими выборными властями. Он настаивал на вознаграждении помещика за крестьянские строения, на принятии во внимание, при оценке выкупной суммы, не одного оброка, а также и натуральных поборов, на более продолжительном сохранении дворовой службы и барщины. Он стоял за полную добровольность соглашений помещика с К. и за предоставление последним права соглашаться на выкуп меньшего количества земли, чем требовали комиссии; при определении в каждом частном случае размеров надела, повинностей и выкупной суммы он готов был предоставить широкую власть местным учреждениям. Большинство членов комиссий, готовое понизить максимумы наделов, согласившееся и на переоценку повинностей через 20 лет и даже на некоторые полицейские меры для правильного отбывания барщины, так далеко идти не могло. Раздражение против председателя повело к решительному столкновению. В заседании 10 сентября Милютин резко заявил Панину, что комиссии совсем не постановляли такого определения, на которое он ссылался в оправдание одной своей меры. 22 сентября Панин в последний раз присутствовал в заседании редакционных комиссий, а 25 сентября передал председательство Булгакову, вместе с извещением о сроке окончания занятий (10 октября); к этому сроку комиссии успели заключить все свои работы; не рассмотренным остался доклад финансового отделения о выкупе, переданный прямо на рассмотрение главного комитета. 1 ноября государь, вероятно по настоянию вел. кн. Елены Павловны и вел. князя Константина Николаевича, совершенно неожиданно для Панина принял членов комиссий; благодаря их за их деятельность, он заметил, что «всякий человеческий труд имеет свои несовершенства» и что в проекте редакционных комиссий, «может быть, придется многое изменить». За эти изменения должна была идти теперь борьба между членами главного комитета, приступившего к обсуждению проекта в самый день закрытия редакц. комиссий. Председателем главного комитета, на место заболевшего гр. Орлова, сделан был вел. князь Константин Николаевич. Вместе с ним стояли на стороне проекта редакционных комиссий Ланской, Чевкин и гр. Блудов: последний даже высказался за обязательный выкуп. Противники проекта раскололись на мелкие группы и этим обеспечили перевес сторонникам вел. князя. Панин повторил все свои возражения против нарушения права собственности и вотчинной власти помещика, обеспеченных рескриптами; он требовал также проверки надельных цифр, но дальше не шел, «связанный обещанием», и потому остался один. Князь Гагарин требовал добровольных соглашений, а сделать обязательной предлагал, чтобы удовлетворить букве рескриптов, нарезку по одной десятине надела на душу. М. Н. Муравьев был застигнут врасплох проектом редакционных комиссий, не мог ни на чем остановиться и «искал аргументов, как ищут грибов в лесу» (Валуев). Наконец, он соединился с столь же несведущим кн. Долгоруким; они поручили Валуеву составить наскоро контрпроект, для внесения в комитет. Самый факт существования этого проекта заставил сторонников великого князя пойти на уступки; при том и государь выразил желание, чтобы великий князь привлек Панина на свою сторону. Устроено было (11 дек.) совещание у великого князя, с участием П. Семенова. Панин отказался от возражений по поводу «неполной собственности», «бессрочного пользования» и уничтожения вотчинной власти, но настаивал на проверке максимума наделов, с целью их понижения. Решено было, что он с П. Семеновым пересмотрит еще раз все цифры, и результаты этого пересмотра будут приняты беспрекословно вел. князем. 16 декабря, путем взаимных уступок, более или менее случайных, соглашение между Паниным и Семеновым состоялось, а 17 декабря исправленные цифры Панина прошли в главном комитете большинством 6 голосов против 4, потому что «вечно спящий в комитете гр. Адлерберг не вслушался в предложенный вопрос и ошибочно записан в число членов, мнения которых он не разделял» (Валуев). Последнее (45-е) заседание главного комитета состоялось 14 января 1861 г. 28 янв. началось обсуждение проекта положения о К. в государств. совете, под председательством гр. Блудова. В первом заседании общего собрания госуд. совета председательствовал сам император, открывший его речью (напеч. в «Русск. Старине», 1880 г. № 2), в которой заявил, что он считает «дело об освобождении К. жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества». «У Меня есть еще и другое убеждение — продолжал государь, — а именно что откладывать этого дела нельзя; почему Я требую от госуд. совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства… Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в госуд. совет, вы убедитесь, что все, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано; если же вы найдете нужным в чем-либо изменить или добавить представляемую работу, то Я готов принять ваши замечания; но прошу только не забывать, что основанием всего дела должно быть улучшение быта крестьян, и улучшение не на словах только и не на бумаге, а на самом деле». Ввиду краткости срока, предоставленного государственному совету, на каждое заседание назначался определенный урок — известное количество статей, которые обязательно должны были быть рассмотрены. Большинство членов совета были враждебны проекту, и заседания были очень бурны. Государь, большей частью, соглашался с меньшинством; однако, согласно мнению подавляющего большинства, государь одобрил новое уменьшение предельных норм надела для многих уездов и введение так назыв. четвертного или «нищенского» надела (см. ниже). 19 февраля проект положения стал законом, а 5 марта был опубликован манифест об освобождении, составленный первоначально Милютиным и Самариным, но затем сильно измененный митр. Филаретом.