BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
октомври 2020
П В С Ч П С Н
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031  

Албена

На дороге между корчмой и Хорозовой мельницей стояла запряженная телега. В этой телеге двое стражников должны были отвезти в город Албену. По улицам, через дворы, бросив работу, бежали любопытные женщины, на бегу повязываясь платками и торопливо спуская закатанные рукава. Туда же повалили и все те, что были на мельнице, а никогда еще там не скапливалось столько народу, как нынче, накануне пасхи. На пригорке виднелся дом Албены, откуда должны были ее вывести. Страшное убийство, совершившееся в этом доме, как бы наложило на него свой отпечаток, и в то время, как остальные дома сверкали побеленными стенами и ярко-синими перепле¬тами окон, запущенное жилище Албены с обвалив¬шейся местами штукатуркой казалось пораженным молнией. Стражники — один перед дверью, другой у окна — ждали во дворе задержавшуюся в доме Албену.
Множество мелких случаев, которые в иных об¬стоятельствах остались бы незамеченными или по-забылись, приходили сейчас на память, и о них не уставали толковать. Каждому хотелось показать, что он заранее что-то предугадывал и чуял. Кое-кто из помольщиков уже трое-четверо суток ожидал своей очереди и по этой причине считал себя ближайшим свидетелем случившегося. Некоторые со всеми подробностями рассказывали, где и как сидели в один из предыдущих дней; как сперва калякали о том, что аисты в этом году прилетели очень рано; как потом, поглядев на зеленя, стали припоминать, в какие еще годы те бывали такими же густыми и так кустились, что при¬ходилось выпускать скотину топтать их. А уж после того, рассказывали они, смотря, как хозяйки без устали хлопочут во дворах, убираясь к празднику, увидели они и Албену, расхаживавшую у себя во дворе. Даже издалека по ее походке и прямизне стана можно было догадаться, до чего она хороша. Но ни в тот день, ни в следующий Албена не спускалась в колодцу возле корчмы и не заглядывала на мельницу, где работал ее муж Куцар.
Не окажись Куцар убитым, вряд ли кто-либо вспомнил бы о нем. Это был невзрачный, непово-ротливый и простоватый человек, который только и делал, что работал да молчал. Неутомимый, как ма¬шина, с головы до ног покрытый мучной пылью, он таскал тяжелые кули и настолько примелькался, что люди проходили мимо него, будто он был не живым человеком, а вещью. Впрочем, в первое время о нем судачили, дивясь, как этакому пугалу досталась такая красавица, как Албена. „Лучшее яблоко свинья съедает“, — говорили по этому поводу, но после перестали и больше не занимались им. Куцара и на селе забыли. Лишь теперь некоторые припоминали, что в последние дни этот молчаливый и терпеливый человек почему-то вдруг сделался раздражительным и сердитым. Он признавал лишь одного хозяина — жернового мастера Нягула. Его он во всем слушался, подчинялся ему, как раб. Но поди ж ты, дня за два-за три до убийства он переменился: когда Нягул что-нибудь говорил ему, Куцар начинал весь дрожать, что-то бормотал и глядел на него косо, избычась. Казалось, его выводят из себя самый вид и голос Нягула.
В среду на страстной неделе в селе прослышали, что Куцар умер, а пока люди спрашивали друг друга — как и отчего, разнесся слух, что его убили. Сынишка Куцара, маленький, двухлетний ребенок — и в этом-то видели перст божий, — сказал, что ночью его мать накинула тяте на лицо свой фартук, а какой-то человек вошел и стал бороться с тятей. Был он в пальто, а на пальто у него был мех. Ребенок только это и рассказал, но больше ничего и не потребовалось. Албена во всем повинилась. Но кто был тот человек — этого она, невзирая на все увещания и угрозы, не открыла.
В дальнейшем первым свидетелем по этому делу стал дед Власю. Человек без определенных занятий, весельчак и краснобай, он каждый божий день вертелся возле корчмы, как пес возле мясной лавки. Стоит каким-нибудь гулякам запить, как дед Власю присоседится к ним, смеется вместе с ними, поет, и глядишь — на столе и для него появляется чарка. Так вот в этой-то корчме, что рядом с мельницей, застал он незнакомого человека в суконном полупальто с меховым воротником. Был он русый, пригожий, шапка на затылке и чуб кучерявый. Сразу можно было догадаться, что у него на уме: вокруг разговаривают, поют, а он ровно глухой — все глядит, как Албена по двору ходит, все про нее выспрашивает. Пробыл он там два денька и исчез. А на другое утро узнали, что Куцар убит.
По всему видно, добрый малый был, с ним дед Власю и пил и ел, но правду скрывать нечего. Со слов деда прознали, кто и откуда этот человек, и задержали его. Сейчас следователь допрашивал его в общинном правлении. Тот говорил, что ничего не знает. Возможно. Но скоро и он поймет, что отпираться нечего и, как Албена, выскажет всю правду.
— Идут! — крикнул кто-то. — Ведут Албену!
Толпа возле телеги встрепенулась; с пригорка спу¬скалась Албена, а за нею оба стражника. Всем было известно, что, как последнюю милость, Албена вы¬просила, чтобы ей позволили одеться, как ей хочется. Поэтому-то она так задержалась и теперь появилась такая нарядная, какою ее редко видели.
— И чего это она так расфуфырилась, — сказала какая-то соседка, — на свадьбу собралась или на виселицу?
— Она и в петле хочет быть красивой.
— Эта чертова красота ее и погубила!..
А дед Власю, который тоже был в толпе, знай пома¬хивал перед собою клюкой. Постоит-постоит и замахнется.
— Ты что, дед, — со смехом спросила его одна молодица, — никак, с чертями дерешься? Чего раз-махался?
— Неспроста. Примеряюсь, достану ли ее, когда мимо пройдет. Как огрею, так не обрадуется. Тут ей, потаскухе, будет и суд, и расправа…
А Албена была уже близко. Она шла впереди, а за нею стражники. Не было здесь человека, который не знал бы Албену, но, увидев ее вблизи, все затаили дух. Албена была прежней Албеной, разве что не улыбалась и глаза ее под тонкими бровями не играли, как прежде, а смотрели вниз. Одета она была в синий тонкий сукман и короткую душегрейку, отороченную лисьим мехом. Руки ее были смиренно сложены под грудью, словно она шла в церковь. Когда она очутилась среди рассту-пившейся толпы и подняла глаза — от ее взгляда, который был знаком всем мужчинам, а сейчас, ис-полненный скорби, сделался еще привлекательней, от тонких бровей и белого лица словно повеяло колдовскими чарами, умиротворяющими и связывающими. Грешна была эта женщина, грешна, но хороша. Женщины, которые были готовы осыпать ее бранью и проклятиями, прикусили языки, а клюка деда Власю так и не шевельнулась.
И в этой тишине, в эти несколько мгновений совер¬шилось чудо, защемило даже самые твердые сердца, жалостью и добротой затеплились глаза и мужчин и женщин.
— Ох, Албена, ох, дочка. — прорыдал женский голос, — что же ты натворила, Албена!
— Ах, Албена, Албена!
Албена остановилась.
— Тетушка Димка, — промолвила она, — прощай! — Затем, обернувшись лицом в другую сторону: — Люца, Тудорка, Савка, прощайте! Прощайте, подружки, не поминайте лихом!
Многие плакали. А Албена шла, все такая же спокойно скорбная, все такая же пригожая.
— Прощайте, люди добрые! — воскликнула она. — Молода я, совершила грех. Простите!
Всхлипывая, толпа стала подступать к ней. Жен¬щины окружили ее, стражники их оттесняли. Тогда откуда-то сзади послышался дрожащий от гнева голос деда Власю:
— Держите ее, ребята, не отдавайте! Как быть селу без Албены!
Албена дошла до телеги, поднялась и, выпря¬мившись, крикнула еще раз:
— Согрешила я. Прощайте!
Потом села и умолкла. Тогда привели ее ребенка — того самого, который выдал мать. И при виде того, как она его обняла и поцеловала, не осталось человека, который не почувствовал бы слез на глазах.
Вдруг мельница остановилась. Мотор, который непрерывно, днем и ночью стучал в железной трубе, словно сердце, внезапно дал перебой и умолк. Все подумали, что произошла какая-то поломка. Но тут из широких ворот мельницы показался мастер Нягул. Пробираясь между возами и лошадьми, он подошел к толпе. „Может, он для того остановил мельницу, чтобы взглянуть на Албену“, — подумали иные.
Но Нягул протолкался сквозь толпу к телеге, накинул на плечи полупальто — суконное полупальто с меховым воротником, — и, вскочив на телегу, сел рядом с Албеной. Все так и ахнули; если бы Нягул шутил, он бы засмеялся, но лицо его было белее полотна.
—Прочь! — крикнул стражник, схватив его за плечо. — Сойди!
—Не сойду, — сказал Нягул. — Это я убил Куцара.
— Что, что такое… — закричал Марин Чокоя, заместитель старосты. — Вот тебе и на, да разве это возможно?
Старший стражник взмахнул рукой.
— Правду он говорит? — спросил он Албену.
Та кивнула головой и заплакала. На телегу со всех сторон напирала густая толпа. И будто только сейчас у всех открылись глаза, и все увидели, что и Нягул — русый и пригожий, что шапка его сдвинута на затылок, а чуб кучерявый. И было на нем суконное полупальто с меховым воротником. Все стало ясно, как день.
Все зашумели, загомонили. Когда прошло первое изумление, жалости к Албене как не бывало. Женщины снова засверлили ее взглядами, полными ненависти, где-то позади поднялась клюка деда Власю, „Сука, — заорал он, — еще одну семью порушила!“ На лица мужчин набежала туча, и, хотя про Албену никто из них не сказал ни слова, но, казалось, никто не мог перева¬рить того, что Нягул сидит рядом с ней. Впрочем, все произошло так быстро и так неожиданно, что никто еще не успел собраться с мыслями и не знал, что сказать.
Растерян был и Марин Чокоя, заместитель ста¬росты.
— Не может того быть, — кричал он, обалдело смотря вокруг. — Как так Нягул… мы все его знаем, он
честный человек…. Нет, не может того быть. Сходи, сходи, Нягул!
— Погоняй! — крикнул старшой, усевшись в телегу.
Но Чокоя схватил коней под уздцы.
— Погодите, господин старшой, прошу вас. Как это возможно — у человека жена, дети… Демир, — позвал он рассыльного. — Ну-ка сбегай за Нягулицей. Живее!
—Погоняй! — повторил старшой.
—Куда вы, в город?
—Нет, в общину, к следователю.
И телега быстро покатилась. С мельницы при¬бежала тощая, преждевременно состарившаяся жен¬щина. Нягулица. Сперва она слушала, не понимая того, что ей говорили, потом рванулась было вслед за телегой, но остановилась, повалилась на землю и, уткнув лицо в ладони, заплакала.

_Йордан Йовков. Перевод с болгарского В.Арсеьева. София Прес 1980_