BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
септември 2019
П В С Ч П С Н
« авг.    
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30  

Ближневосточное православие под османским владычеством: XVI — начало XIX в.

Рецензия на книгу: Панченко К. А. Ближневосточное православие под османским владычеством. Первые три столетия. 1516–1831 / Отв. ред. С. А. Кириллина. М.: Индрик, 2012. 656 с., ил.

Автор: Ченцова, Вера Георгиевна. Вестник церковной истории

В последнее время в отечественной историографии значительно вырос интерес к истории и культуре Христианского Востока. Под этим широким географическим и культурологическим определением, как правило, понимаются территории восточных патриархатов (Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского), принадлежавшие Византийской империи, а в XV в. завоеванные османскими султанами.

Российские исследователи, занимавшиеся изучением христианства на этих землях, обращались, в первую очередь, к его «греческой» составляющей. Это внимание к наследию византийской культуры и ее «греческому» элементу оправдано тем, что и Русь/Россия принадлежала к «византийскому содружеству народов», оказавшись в сфере политического и культурного влияния империи, приняв христианство из Константинополя и впоследствии, в XVI–XVII в., ориентируясь на греко-византийскую традицию. История и эволюция восточного «негреческого» христианства, гораздо раньше оказавшегося в иноверном окружении, привлекала отечественных исследователей в гораздо меньшей степени, несмотря на то, что именно Ближний Восток является колыбелью христианской цивилизации. Можно назвать лишь нескольких современных историков и филологов, которые обращались к изучению христианских культур народов Северной Африки и Передней Азии, одним из которых является и автор рецензируемой работы К. А. Панченко.

Подготовленное К. А. Панченко фундаментальное исследование о христианах Ближнего Востока является важным вкладом в изучение этой темы не только для отечественной историографии. По охвату материала и широте хронологических рамок исследования, позволивших проследить эволюцию православных христианских общин и церковных кафедр с начала XVI по 30-е гг. XIX столетия, работа Панченко выделяется и на фоне имеющихся в зарубежной историографии трудов по истории ближневосточного христианства. Известные исследования, подобные классической и уже трижды переиздававшейся книге А. Атийи об истории восточных христиан-нехалкедонитов или основанной на западных архивных документах публикации Б. Эберже о восточных христианах и их отношениях с католическим миром, не были задуманы их авторами как всеохватывающие. Более популярный очерк истории Восточных Церквей от начала христианства до наших дней Ж.-П. Валоня не претендовал на строго академическую научность1. Панченко же удалось соединить в своей работе широту обобщений с детальным изложением, с собственными архивными исследованиями и анализом как опубликованных, так и рукописных источников. При этом исследователя, сосредоточившего свое внимание на двух ближневосточных православных Церквах — Иерусалимском и Антиохийском патриархатах — интересовало, в первую очередь, функционирование тех социально-экономических факторов, которые, с одной стороны, предопределили длительность существования православных Церквей в иноверном окружении на Востоке, с другой стороны, привели ко всем тем кризисным явлениям, следствием которых стало сокращение численности христиан и упадок их самобытной культуры, а также раскол ближневосточного православия в XVIII в. и образование Мелькитской униатской Церкви.

Хронологический период, выбранный Панченко, представляется одним из наиболее сложных и малоизученных. Существуют исследования, посвященные истории раннехристианских церквей Востока, рукописному наследию и отдельным памятникам культуры этого региона, тем или иным аспектам политического и социального развития, но в целом эпоха нового времени, времена «Туркократии», до сих пор оставалась «темными веками» в истории христианских церквей Ближнего Востока. В этом отношении представляется весьма показательным, что обобщающий труд о восточном христианстве был подготовлен именно российским исследователем, который смог обратиться и к ценнейшему собранию арабских христианских манускриптов из коллекции Института восточных рукописей РАН, и к уникальным отечественным собраниям архивных документов. Эти материалы позволили автору восстановить многие неизвестные по другим источникам страницы жизни Христианского Востока.

История православных церквей Ближнего Востока показана К. А. Панченко в контексте политической истории этого региона: ее основные вехи приводятся в первых разделах работы (глава 1: «Исторический контекст. Православный Восток под мусульманским владычеством в VI–XV веках»; глава 2: «Политический контекст. Османское государство и православная Церковь»). В главе, посвященной географии и демографии Христианского Востока (глава 3) Панченко анализирует имеющиеся источники XVI–XVIII вв. (описи-дефтеры, сочинения путешественников и хроники), выясняя приблизительное процентное соотношение различных групп христианского населения. Он приходит к выводу, что доля христиан могла колебаться от 3–4 до 20% и даже более от общего числа жителей, в крупных же городах, таких как Дамаск и Алеппо («мегаполисы» с населением до 60–100 тыс. человек), и даже в меньшем по размеру Иерусалиме в периоды экономического процветания — 20%. Существовали и целые «христианские» селения, где эта пропорция была значительно больше. В конце XVIII — начале XIX столетия после раскола Антиохийской Церкви значительно возросла численность христиан-униатов, которые, спасаясь от преследований, мигрировали из Дамаска и Алеппо в портовые города, где начали играть все более важную роль в городской экономике (глава 9. С. 459).

В то же время, исследователь с большой осторожностью относится к полученным данным, принимая во внимание относительность возможности подсчета общего количества христиан или христианских семей-домохозяйств: в описях часто указывались заниженные цифры, поскольку население стремилось уклониться от налогов, налагаемых на представителей иных, немусульманских, конфессий. Путешественники же определяли количество и уровень жизни христиан, полагаясь на свои впечатления. По этим данным можно лишь в общих чертах представить себе пропорции христианского населения, но остается неизвестным, какую часть от него могли составлять православные. Какими бы ни были неточными все приводимые данные с точки зрения современной статистики, они позволили К. А. Панченко судить о населенности региона, а также о том смешении конфессий, которое стало одной из самых ярких его черт. Эта демографическая характеристика столь малоизученного региона свидетельствует о том, что даже в тех случаях, когда речь в источниках шла о значительных по размерам христианских общинах или о влиятельных в экономическом плане группах, число домохозяйств в них не превышало нескольких сотен.

Исследователь показал, каким образом домохозяйства, составлявшие общины и семейные «кланы», были включены в систему сложных общественных связей: то усиливавшаяся, то ослабевавшая зависимость от центральной администрации, от османской столицы, порой оказывалась для них значительно менее важной, чем зависимость от местных феодалов. Между кланами шла настоящая борьба, в том числе и за контроль над церковной организацией. Именно эта социальная основа, рассмотренная, прежде всего, в главе 4 («Пастыри и паства»), а также, отчасти, в других разделах, с точки зрения Панченко, стала причиной того, что порой даже патриарший сан передавался от одного члена семьи к другому в рамках одного рода или клана, а Патриархи стремились поставить на архиерейские кафедры своих родственников и земляков. В то же время борьба между кланами и разными группами, сложная система союзов (в том числе, и с нехристианскими родами и кланами, с возглавлявшими их шейхами) в некоторых случаях приводили к неожиданному возвышению «нейтральных» кандидатов на пастырство.

Необязательность принадлежности к черному духовенству для занятия архиерейской кафедры в Сирии была специфической традицией, которая также способствовала тому, что отдельные влиятельные семьи закрепляли за собой «наследственность» передачи того или иного церковного престола. Панченко отмечает еще одну характерную тенденцию: если в XVI — начале XVII столетия среди высшего антиохийского клира было много выходцев из отдаленных сельских районов, то в XVII в., судя по прозвищам, связанным с названиями городов или ремесел, росло число жителей городских центров (С. 191). В Антиохийском патриархате выделились сразу несколько влиятельных групп, «региональных элит», связанных с местными феодальными династиями и ведущих борьбу за контроль над Церковью. Их противоборство, как показывает автор, проявлялось в ожесточенном соперничестве кандидатов на патриаршество, приводившем к церковным расколам и сосуществованию избранных разными группами Патриархов, не признающих друг друга.

Внутренними конфликтами соперничавших родов местного арабского населения, с точки зрения К. А. Панченко, отчасти объясняется и тот процесс «эллинизации» церковной структуры Ближнего Востока, который привел в XVI–XVII вв. к оттеснению арабов от контроля над церковной организацией греками. Исследователь отмечает, однако, что представления о «сплошной» эллинизации следует считать слишком схематичными и не отвечающими действительности. Ведь даже поздние источники сообщают о присутствии негреков и среди архиереев, и, тем более, среди низшего клира, насельников и насельниц монастырей. По его мнению, это объясняется нечеткостью этнической самоидентификации, превалированием над ними культурно-конфессиональной и, прежде всего, лингвистической общности: ассимилировавшиеся в греческой среде иноэтнические элементы воспринимались как «греки».

В перипетиях борьбы за патриаршие престолы, личном соперничестве и интригах исследователю удалось увидеть интересы разных социальных групп, городских общин, «элит», что придает подлинный историзм и научную аргументированность его работе. Панченко делает чрезвычайно интересные наблюдения, основанные на тонком анализе источников, позволяющие представить, причем в существенно обновленном виде, историю внутренней борьбы в ближневосточных Церквах. Эта борьба привела к укреплению на Иерусалимском престоле на протяжении долгого времени одной греческой семьи с Пелопоннеса, а также к переходу в руки греков крупнейших в Палестине монастырей (лавры св. Саввы, монастыря св. архангела Михаила в Иерусалиме), которые в период расцвета Сербского государства оказались населены сербами.

В исследовании приведены данные и об определенном влиянии братии лавры св. Саввы на поставление высших иерархов Антиохийского и Иерусалимского патриархатов: многие претенденты на патриаршество и архиерейство были связаны с савваитами. В их числе и первый пелопоннесский предстатель Иерусалимской Церкви Герман, бывший игуменом лавры. Особенно интересны приводимые в работе архивные свидетельства о контактах представителей лавры св. Саввы с Россией. «Великий старец» лавры серб Дамаскин в конце XVI — начале XVII в. несколько раз побывал в Речи Посполитой и в Москве, получал милостыню и для Иерусалимского престола, и для своего монастыря (глава 4). Представляются, впрочем, не до конца проясненными те посещения савваитами России в 1625, 1629 и 1636 гг., которые К. А. Панченко отмечает по документам архива Посольского приказа из собрания РГАДА (С. 178). Не исключено, что фактическое овладение Иерусалимским патриархатом сербскими обителями произошло ранее 1636–1640 гг., когда Патриарх Феофан закрепил за «греками» лавру св. Саввы и Архангельский монастырь. Стоит отметить любопытный факт: грамота игумена Афанасия, привезенная в Москву в 1636 г. от монахов лавры (РГАДА, ф. 52, оп. 2, № 123, 18 сентября 1635 г.), написана и подписана тем же писцом, который составил и грамоту Иерусалимского Патриарха Феофана от 4 марта 1636 г. (Там же, № 127)2. Оба документа, таким образом, созданы в одном и том же кругу иерусалимского греческого духовенства. В сентябре же 1629 г. саввинский архимандрит Исайя приехал вместе с вифлиемским митрополитом Афанасием, двоюродным братом Феофана Иерусалимского3. Таким образом, отмеченные К. А. Панченко как «отдельные» посольства савваитов в Москву, возможно, уже следует рассматривать как организованные совместно с Иерусалимским патриархом или даже в зависимости от него.

Чрезвычайно важный вопрос, поднятый К. А. Панченко в главе 4 — вопрос о «церковной экономике». Здесь исследователю также приходится преодолевать разрозненность и неполноту данных источников, позволяющих представить себе хотя бы приблизительно «бюджет» ближневосточных патриарших кафедр или монастырей, доходы от их земельных владений и недвижимости в городах, особенно же от тех значительных пожалований, «преклоненных» монастырей с их доходами, которые Иерусалимский патриархат имел в Румынских княжествах. Те материальные трудности, с которыми постоянно сталкивались ближневосточные церковные общины и кафедры, долги и налоги (в том числе и существенный взнос, который требовалось платить за поставление Патриарха в султанскую казну), отсутствие средств на ремонт церковных зданий, затрагивали в меньшей степени Святогробское братство, имевшее собственные источники денежных поступлений в Валахии и Молдавии, а также доходы от паломничества к Святым местам. «Преклоненные» владения в конце XVI–XVII вв. появились у Святого Гроба также и в Грузии (глава 8: «Внешние связи»). Сбор милостыни, в том числе поездки в Грузию, Румынские княжества, Россию, также приносил доходы, но, как показано в работе, пока что можно судить лишь об относительных масштабах материального благополучия разных церковных кафедр и монастырей. При этом даже сравнительно «богатые» святогробцы, сумевшие приобрести и восстановить принадлежавшие некогда грузинским и сербским общинам монастыри, переживали трудности, численность насельников палестинских, сирийских и ливанских монастырей к XVII в. значительно сократилась, многие из них пришли в запустение, а к XIX столетию лежали в руинах (глава 5: «Монастыри и монашество»).

Автор рецензируемой работы показал, какими противоречивыми могут быть сведения имеющихся источников о положении дел в ближневосточных обителях, как иной раз завышались цифры монашествующих (с целью увеличения размера милостыни для большего числа насельников), а порой, наоборот, занижались (чтобы выплачивать меньшие подати). В то же время, исследователь отмечает, что и в XVII–XVIII в. на Востоке производились дорогостоящие реставрации храмов и некоторых обителей (в том числе Иерусалимским Патриархом Досифеем), свидетельствующие об определенном уровне благосостояния восточных патриархатов и христианских общин. Крупные монастыри, почитаемые не только христианами, но и мусульманами (Сайданайя, Баламанд, монастырь св. Георгия Хумейр), получали значительные вклады от ктиторов, не позволявшие им запустеть. По мнению К. А. Панченко, в конце XVI — начале XVII в. важную роль в укреплении материального положения ливанских монастырей сыграл расцвет триполийской христианской общины.

Святые места Палестины были для Восточной Церкви основным культовым центром, куда постоянно прибывали паломники. Непрекращавшаяся борьба за них с представителями иных конфессий требовала значительных расходов (глава 7: «Святые места»). Панченко рассмотрел разные аспекты сосуществования и соперничества духовенства разных вероисповеданий в Палестине (от бытовых и культурных до правовых, приведших в XVII столетии к долгим судебным тяжбам и столкновениям вооруженных сторонников разных конфессий). Огромную роль в борьбе за места поклонения, как показал исследователь, играли личные и клановые связи, а также внешнеполитические интересы и влияния.

Автор прослеживает, каким образом увеличение доходов от румынских владений Святогробского братства (начиная с XVI в.), ктиторская помощь Святым местам и крупным восточным монастырям, а также переселение Иерусалимских Патриархов в XVII в. на практически постоянное жительство в Румынские княжества привели к тому, что балканское окружение предстателей Иерусалимской Церкви стало оказывать все большее влияние на церковное управление, поставление архиереев и игуменов. В XVIII столетии, следуя по стопам Антиохийского Патриарха Макария, и антиохийские патриархи, как и иерусалимские, начинают подолгу жить в Молдавии и Валахии. Экономические и социальные перемены внутри ближневосточного общества, связи с другими регионами православного Востока, таким образом, являлись, с точки зрения автора, решающими факторами, приводившими к упадку или к укреплению христианских кафедр и общин, формировавшими и новые черты уклада их жизни.

В главе о внешних связях представителей Восточных Церквей, т. е. о связях с иностранными дворами вне Османской империи, внимание К. А. Панченко сосредоточено, прежде всего, на контактах восточного духовенства с Россией (глава 8: «Внешние связи»). В этом разделе исследователь попытался показать борьбу различных групп в Восточной Церкви, соперничавших, в том числе, и в стремлении влиять на Россию и политику русского двора. Именно в этом ракурсе рассматриваются им поездки в Москву восточных Патриархов (иерусалимских патриархов Феофана и Паисия, Макария Антиохийского, а затем совместное пребывание в России Макария Антиохийского и Паисия Александрийского для участия в «деле Патриарха Никона»). В работе предложена аргументированная концепция развития связей России с Христианским Востоком и изменений отношения в самой России к восточным единоверцам на протяжении XVI–XIX в. Укрепление контактов с Христианским Востоком в конце XVI–XVII в., когда идеи защиты православия являлись важной частью московской государственной идеологии, сменяются, с точки зрения Панченко, их значительным сокращением в петровскую и послепетровскую «петербургскую» эпоху вплоть до нового «открытия» русскими православного Востока в начале XIX в.

Одной из наиболее удачных в исследовании является глава «Католическая уния», в которой рассматривается проникновение на Восток католических миссионеров и причины успеха их деятельности, распространение проримских настроений среди христиан-арабов и, как следствие, раскол Антиохийской Церкви на православную и униатскую в 1724 г. (глава 9). Исследователь видит за стремлением представителей католической Церкви наладить сотрудничество с местным духовенством и христианскими общинами на Востоке связь с европейской экономической экспансией, борьбой держав за рынки сырья и сбыта на Ближнем Востоке. При этом в работе прекрасно показано, как на всем протяжении XVI–XVII в. иерархам Антиохийской Церкви были свойственны колебания между униатством, как правило, тайным, и официальным сохранением приверженности православию. Подробно проанализированы и причины того, почему разные круги местного христианского населения оказывались сторонниками того или иного кандидата на патриаршество, чем, помимо личной приверженности, могла определяться его собственная филокатолическая или антиуниатская церковно-политическая позиция. Существенные дополнения к этому разделу сделаны в главе о культуре Православного Востока (глава 10), где более подробно проанализирована деятельность полемистов (православных и униатов), а также обозначены основные вехи истории создания в Сирии первых арабских типографий, использовавшихся для распространения церковной и полемической литературы. В этой же главе представлены основные явления художественной и литературной деятельности восточных христиан, дается оценка так называемому Мелькитскому ренессансу XVII столетия, охарактеризованы наиболее яркие феномены культурной жизни ближневосточного общества.

В исследовании рассмотрен ряд чрезвычайно важных и спорных проблем истории ближневосточного региона в новое время. В их числе вопрос о культурной и церковной автономии арабов-христиан и «соотношении арабского и греческого элементов» на Христианском Востоке, который затрагивается в ряде разделов работы. К. А. Панченко оспаривает существующие представления о том, что проникновение греков в церковную иерархию Восточных Церквей и попытки установить греческую гегемонию над местными арабскими христианскими общинами послужили причиной привлечения арабов-христиан к идеям унии с католической Церковью. С точки зрения исследователя, роль местного противостояния «греческому проникновению» как фактора распространения униатских настроений сильно преувеличивается. Проблема противостояния «греческому» влиянию и ориентации, в противовес ему, на католический мир не сводится лишь к избранию или не избранию греков на церковные кафедры, но прежде всего к недопущению влияния в Антиохийском диоцезе других церковных иерархий и кланов, сохранение местной автономии в делах Церкви, а также, что немаловажно, культурной автономии.

Борьба за создание полноценной арабской книжности, за обеспечение общин необходимыми для церковных нужд текстами, переводы сочинений, на которых основывалась христианская традиция, попытки организовать книгоиздателькое дело становятся приоритетами в деятельности, прежде всего, тех православных Патриархов, которые склонялись к укреплению контактов с католическим миром (Мелетий/Евфимий III Карма, Макарий III аз-Заим, Афанасий IV Даббас). «Прокатолицизм», таким образом, как справедливо пишет К. А. Панченко, объяснялся прагматическими соображениями, необходимостью получить материальную и техническую поддержку культурно-просветительским проектам.

Спорными в работе представляются некоторые эмоциональные оценки поведения представителей восточного духовенства, которые при современных знаниях об их деятельности и степени изученности источников могут быть далеко не всегда обоснованными. Порой подобные оценки, более уместные в публицистике, и попытка выделить церковно-политические группы приводят автора к некоторой схематичности в характеристике того или иного персонажа. Так, например, один из выдающихся деятелей Иерусалимской Церкви Патриарх Феофан предстает в работе как «резидент» России и энергичный противник католической Церкви. Однако следует иметь в виду и то, что в 20-х гг. XVII в., как раз незадолго до разгоревшейся вокруг пропротестантского «Исповедания веры» Константинопольского Патриарха Кирилла Лукариса полемики, Патриарх Феофан вступил в переписку с Римом (в том числе и через посредство архимандрита Амфилохия/Филофея, также порой слишком однозначно относимого к приверженцам русского царя). Иерусалимский патриарх даже, если верить документам Конгрегации пропаганды веры, тайно принял формулу предложенного грекам папой Григорием XIII исповедания веры4. Секретную переписку Патриарха Макария III аз-Заима с Римом вряд ли можно считать таковой после публикации фотовоспроизведения текста католического исповедания, присланного Антиохийским предстателем Церкви в Конгрегацию пропаганды веры (в настоящее время в фондах архива Сант Уффицио). Этот текст, датированный 14 декабря 1663 г., был подписан за Патриарха Макария его сыном и постоянным секретарем Павлом Алеппским5. Таким образом, и эти фигуры, также как и многие другие, представляются весьма амбивалентными, а продолжение изучения их деятельности и привлечение материалов других источников приведет в дальнейшем к более объемному их восприятию.

Работа не свободна от некоторых мелких фактических ошибок. Кафедра епископства Кары не была окончательно упразднена после слияния с митрополией Сайданайи в XVII в.: в конце XVIII столетия известен епископ этого диоцеза Григорий Хаддад6. Документы РГАДА не позволяют считать кафедру архиепископства Севастийского существовавшей лишь теоретически (С. 144): в Москве в 30-х гг. XVII в. сравнительно долгое время жил и позже вел переписку с царским двором севастийский архиепископ (митрополит) Иосиф7. Имя молдавского господаря Мирона Барновского-Могилы передано в сильно искаженном виде как «Борности» (С. 285. Соответственно, искажено и название основанного им и переданного святогробцам монастыря). Константинопольский Патриарх Парфений II не был казнен османской администрацией в 1651 г. (с. 286, 298, 368), а был убит в результате нападения некоего грека Михалаки, которого жестоко покарали за это преступление османские власти. Известно, что при султанском дворе у этого патриарха имелись высокие покровители, что отмечено, кстати, и процитированным исследователем Арсением Сухановым: «Почитали его не только христиане, но и турки… то, де, сделали немногие люди». Патриарха Кирилла Лукариса предали смерти не в 1637, а в 1638 г. (С. 360). Бывший Константинопольский Патриарх Афанасий Пателар скончался в 1654, а не 1656 г. (С. 369). Вряд ли стоит называть Иерусалимского Патриарха Досифея «выходцем из низов» (С. 384), учитывая его происхождение из пелопоннесского рода Нотарас, к которому принадлежал последний мегадука византийской империи знаменитый Лука Нотарас, породнившийся с императорской семьей. Карьера Досифея была явным продолжением доминирования в Иерусалимской Церкви пелопоннесских греков. Перечисляя церковные соборы XVII столетия, К. А. Панченко не упоминает последний из организованных для осуждения пропротестантского «Исповедания веры» Кирилла Лукариса Константинопольский Собор 1691 г., хотя его решения в последнее время привлекали внимание и в российской историографии (С. 492)8. Вряд ли стоит говорить об особом почитании трудов газского митрополита Паисия Лигарида в арабо-христианской среде (С. 491): лишь немногочисленные рукописи небольшого отрывка сделанного патриархом Макарием Антиохийским перевода «Хрисмологиона» свидетельствуют об известности этого единственного переведенного с греческого на арабский язык сочинения владыки9. Афанасий Даббас не сообщает дату кончины сына Макария Антиохийского, архидиакона Павла Алеппского (С. 518, примеч. 171), а лишь указывает, что архидиакон был отравлен.

Некоторые пробелы имеются и в библиографии. Так, не был использован труд С. А. Белокурова об Арсении Суханове и его контактах с восточным духовенством10, в то время как в нем опубликован и ряд грамот Иерусалимского Патриарха Паисия, и сделаны важные наблюдения о связях России с Иерусалимским патриархатом. В некоторых случаях при ссылках на Первую Посольскую книгу по сношениям с Грецией К. А. Панченко привлекает пересказы вошедших в нее документов, сделанные А. Н. Муравьевым и Н. Ф. Каптеревым, или указывает ее архивный шифр, в то время как было бы целесообразнее использовать новое издание этого важного источника (в частности, при изложении известий о контактах с Россией Иерусалимского Патриарха Германа и матери Александрийского Патриарха Иоакима инокини Макрины, о деле прп. Максима Грека, о посольстве Василия Познякова и др.: С. 237, 321, 347–348)11. Представляется, что в гораздо большей мере могли бы быть использованы и опубликованные работы Б. Л. Фонкича об архивных документах и рукописях, имеющих отношение к связям России с Христианским Востоком (в том числе о новоспасском келаре Иоанникии, о признании восточными патриархами царского титула Ивана IV Грозного, о грамотах Иерусалимского Патриарха Феофана и др.). Немаловажной для исследуемой К. А. Панченко темы могла бы стать и работа А. Рахеба, которому удалось собрать и опубликовать некоторые архивные материалы о контактах православных Антиохийских патриархов с Римом12.

Впрочем, нельзя не отметить, что указанные мелкие неточности или желательные дополнения к использованной библиографии, обнаруживаемые в огромной по объему работе, ни в коей мере не влияют на стройную и аргументированную концепцию автора, на те важные наблюдения и выводы, которые были им сделаны в процессе ее подготовки. Книга написана живым языком, яркие описания быта и нравов восточного духовенства и их прихожан, паломников и путешественников, цитаты из сделанных ими характеристик материальных аспектов жизни сменяются в ней тонким и точным анализом. Автору удалось в полном объеме представить и событийную историю, и проанализировать социально-экономическую основу бытия восточных христиан. Исследуя взаимодействие и взаимоотношения разных конфессиональных групп, К. А. Панченко ставит и более общие вопросы, относящиеся к функционированию в обществе разных культур, к самоидентификации этих групп в зависимости от религиозной принадлежности при, подчас, одинаковом жизненном укладе. Основу различий составляли конфессии и присущие им специфические традиции, сохраняемые, прежде всего, элитой. При этом К. А. Панченко смог блестяще показать, каким образом церковная организация и сама духовная жизнь на Христианском Востоке, с одной стороны, зависели от определявших их социальных и материальных факторов, и как, с другой стороны, они позволяли восточным христианам на протяжении столетий сохранять свою конфессиональную и культурную идентичность.

В. Г. Ченцова, кандидат исторических наук

(Институт всеобщей истории РАН)

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Atiya A. A History of Eastern Christianity. London, 1968; Valognes J.-P. Vie et mort des chretiens d’Orient. Des origines a nos jours. Paris, 1994; Heyberger B.Les chretiens du Proche-Orient au temps de la reforme catholique. Rome, 1994.

2 Фонкич Б. Л.Иерусалимский патриарх Феофан и Россия. Обзор греческих грамот Российского государственного архива древних актов // он же.Греческие рукописи и документы в России в XIV — начале XVIII в. М., 2003. ¹ XXIX. С. 416.

3 См.: РГАДА, ф. 52, оп. 1, 1630 г., д. 7–8.

4 Hofmann G. Griechische Patriarchen und romische Papste. Untersuchungen und Texte. Theophanes III. Patriarch von Jerusalem und Papst Urban VIII. // Orientalia Christiana. 1933. Vol. XXX.1. N 84. S. 5–14, 21–39.

5 Neophytus Edelby. The Bishops of the Greek Melkites of Aleppo in the modern era. Alep, 1983. P. 93 (на араб яз.)

6 Nasrallah J. Les manuscrits de Ma’loula (premiere partie) // Bulletin d’etudes orientales. T. IX (1942-1945). Beyrouth, 1943. P. 124.

7 См. о нем: Ченцова В. Г. Икона Иверской Богоматери. Очерки истории отношений Греческой церкви с Россией в середине XVII в. по документам РГАДА. М., 2010. С. 109-115.

8 Бернацкий М. М. Константинопольский Собор 1691 г. и его рецепция в Русской Православной Церкви (к вопросу о каноническом статусе термина «пресуществление») // Богословские труды. Сб. 41. М., 2007. С. 133–145. В исследовании К. А. Панченко упомянуто лишь решение этого собора относительно статуса Синайского монастыря (С. 297).

9 Rassi J. Le «Livre de l’abeille» (al-Nahlah) de Macaire Ibn al-Za’im, temoin de l’echange des cultures // Parole de l’Orient. 2007. Ф. 32. P. 214.

10 Белокуров С. А. Арсений Суханов. М., 1891–1894. Ч. 1–2.

11 Каштанов С. М., Столярова Л. А., при участии Б. Л. Фонкича. Россия и греческий мир. М., 2004. С. 341–342, 344–345.
12 Raheb A. Conception de l’Union dans le Patriarcat Orthodoxe d’Antioche (1622–1672). Beyrouth, 1981.

Оригинал: http://www.sedmitza.ru/lib/text/4157261/