BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
ноември 2018
П В С Ч П С Н
« окт.    
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

К 151-летию, 1 ноября 1864г.


Свадьба Елиcаветы Федоровны и Сергея Александровича
3 июня 1884г.

[sc_embed_player autoplay=true loops=“true“ fileurl=“http://bgdiaspora.h3b.ru/wp-content/uploads/2015/10/Glinka-Polonez.mp3″]

Елисавета появилась в России как триумфатор. И на сей счет имеются те же заслуживающие доверия источники. Великий князь Константин Константинович: «Она вышла… и всех нас словно солнцем ослепило. Давно я не видывал подобной красоты. Она шла скромно, застенчиво, как сон, как мечта».

Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно:
‎Ты так невыразимо хороша!
О, верно под такой наружностью прекрасной
‎Такая же прекрасная душа!

Какой-то кротости и грусти сокровенной
‎В твоих очах таится глубина;
Как ангел, ты тиха, чиста и совершенна;
‎Как женщина, стыдлива и нежна.

Пусть на земле ничто средь зол и скорби многой
‎Твою не запятнает чистоту,
И всякий, увидав тебя, прославит Бога,
‎Создавшего такую красоту!

Село Ильинское
24 сентября 1884

Великий князь Александр Михайлович: «С того момента, как она прибыла в С.-Петербург из родного Гессен-Дармштадта, все влюбились в «тетю Эллу». Проведя вечер в ее обществе и вспоминая ее глаза, цвет лица, смех, ее способность создавать вокруг себя уют, мы приходили в отчаяние при мысли о ее близкой помолвке. Я отдал бы десять лет жизни, чтобы она не вошла в церковь к венцу об руку с высокомерным Сергеем». «Мы приходили в отчаяние», «отдал бы 10 лет жизни, чтобы она не вошла в церковь…» Александр Михайлович как будто договорил за остальных то, чего они, стараясь удержать«сон» и «мечту», сказать не отважились. Но все уже было решено и подготовлено — Департамент Уделов и Кабинет императорского двора постарались.


Великий князь Сергей Александрович

В феврале 1884 года императрица Мария Федоровна оценивала работу мастеров, изготовивших для невесты:
— бриллиантовые знаки ордена Святой Екатерины Первой степени под номером 12 (5000 руб.);
— ротонду из якутских соболей и такую же шаль, крытую бархатом, одно боа и муфта из соболя (на 3821 руб.);
— ожерелья, броши, золотой веер;
— сервизы и прочее: от шпилек для волос, туфлей на шелковой подкладке с гарнитурой из лебяжьего пуха до серебряного дамского вояжного туалета с ночными принадлежностями.
В мае министру императорского двора были доставлены на одобрение:
1. Образ Нерукотворного Спаса в золотом окладе и ризе, с сиянием из драгоценных камней (5600 руб.).
2. Образ Федоровской Божьей матери, с сиянием из драгоценных камней (4399 руб.).
3. Блюдо с солонкою, серебряные, вызолоченные (1000 руб.).
«Все принято с похвалой».

СВАДЬБА


За день до свадьбы специальный поезд доставил Елисавету на Николаевский вокзал Петербурга. Там она пересела в расписанную Франсуа Буше золоченую карету императрицы Екатерины Второй.
Шестерка великолепных белых лошадей, статные форейторы в шитых золотом ливреях — все было как столетие назад.
В карете рядом с Елисаветой сидела императрица Мария Федоровна — жена Александра Третьего.
За первой каретой следовали другие, с членами семьи Романовых и гостями. Лошади шли шагом, люди, стиснутые в толпе, вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть невесту брата царя.
Миновали предназначенный для новобрачных дворец — Сергиевский (бывший Белосельских-Белозерских, на углу Фонтанки и Невского, напротив Аничкова дворца), купленный у разорившихся хозяев перед самой свадьбой. Въехали в ворота Зимнего.
В главную царскую резиденцию Елисавета вступила через Посольский подъезд. Каждый ее шаг сопровождался громом орудий Петропавловской крепости.
В Зимнем дворце Елисавете отвели комнату, огромные окна которой открывали волшебный вид — город, выверенный по линейке. Регулярность ландшафта зачаровывала, суля покой душе и гармонию мыслям.
По обычаю, невеста и жених не должны были встречаться в день накануне свадьбы.
Церемониями, имевшими скрытый от Елисаветы смысл, было обставлено все происходившее.
Рано утром принцессу усадили перед зеркалом царицы Анны Иоанновны. Началось причесывание, длившееся несколько часов. Волосы разделили на множество локонов, спускавшихся на плечи. За мельканием гребней и завивочных щипцов следила императрица Мария Федоровна.
Когда дело дошло до водружения бриллиантовой диадемы и маленькой великокняжеской короны, Мария Федоровна сама подавала шпильки и помогала парикмахеру.
Полагалось, чтобы в день свадьбы на великокняжеской невесте был комплект драгоценностей, принадлежавших некогда императрице Екатерине Второй: бриллиантовые диадема, ожерелье и серьги. Серьги являли собой целое сооружение — их недостаточно было просто вдеть в дырочки. Следовало еще и закрепить специальной золотой проволокой, обмотав ее вокруг ушей, иначе мочка не выдержала бы тяжести камней и металла. Если проволоку закрепляли недостаточно хорошо, она за время долгой церемонии бракосочетания способна была превратиться в колючки тернового венца.

(Много лет спустя, Мария Павловна-младшая на своей свадьбе снимет екатерининские серьги и просто повесит их на край фужера, зацепив дужками. Такое могло придти в голову только в смутные времена — в начале нового, XX века.)
По традиции же, а не из намека на недостаточное состояние невесты, императрица справила Элле полное приданое.
Жениху, как и всем великим князьям, приданое справлял император. Кроме всего полагающегося в подобных случаях, жених получал ночные туфли и халат из серебряной парчи, весивший полпуда. Он надевался только раз — в таком облачении новобрачный должен был войти в спальню к жене.
(Великий князь Александр Михайлович, обреченный на такую же брачную церемонию, писал, что, глядя в зеркало на себя, одетого в чудной халат, он подумал о сходстве с оперным султаном в последнем акте.)
Свадебное платье невесты тоже шилось из серебряной парчи. Невеста не могла вмешиваться ни в выбор фасона, ни в подробности отделки.
К платью крепился длинный бордовый шлейф (трен), отороченный горностаем — знак высокородности.
В туфлю невесты вкладывалась золотая монета — на счастье.
Поскольку жених и невеста принадлежали к разным вероисповеданиям, венчание проходило в два приема. Сначала по православному обряду — в дворцовой церкви во имя Спаса Нерукотворного, а потом по протестантскому — в Александровском зале дворца (пастору Фрейфельдту за примерное совершение обряда был пожалован перстень).
Потом в Николаевском зале был дан обед для особ первых трех классов. Играл оркестр, пел хор императорской оперы, дирижировал Эдуард Францевич Направник.

В 9 часов вечера — бал в Георгиевском зале. В первом туре полонеза — Александр Третий с Елисаветой, а Мария Федоровна — с Сергеем Александровичем. Во втором туре первой парой шли новобрачные.
После бала — предусмотренный церемонией отъезд в Сергиевский дворец.
В 10.45 Елисавета и Сергей Александрович вошли в свой дом.
Там, выполняя роли посаженых отца и матери, их ждали с хлебом-солью мужнин брат, великий князь Владимир Александрович с женой Марией Павловной.
Молодожены приняли офицеров Преображенского полка с подарками, а в полночь начался семейный ужин на 36 персон.
На следующий день Сергей и Елисавета должны были отвечать на поздравление иностранных послов.
Тогда Елисавета впервые публично произнесла несколько слов (из немногих известных ей к тому времени) по-русски. Один из поздравителей — посланник Поднебесной — кроме природного своего китайского языка знал только русский. Великой княгине ничего не оставалось, как отвечать ему по-русски.
Во время церемоний Элла то и дело оглядывалась на родных, выделяя взглядом Аликс — в белом муслиновом платье с розами в темно-русых с рыжинкой волосах, она казалась уменьшенной копией невесты.
В дневнике Аликс эти дни кроме записей отмечены рисунками — сама Аликс в свадебном наряде. 12-летняя принцесса играла в невесту так же самозабвенно, как в куклы.
В женихи Аликс наметила Николая и старалась не упускать его из вида. Делала она это не всегда изящно, и нарочитость ее передвижений не осталась незамеченной Николаем.
Правда, назойливость Аликс не была Николаю в тягость. Он, похоже, был рад ей. Раньше он записал в дневнике: «Встретили красавицу невесту дяди Сережи, ее сестру и брата. Все семейство обедало в половине восьмого. Я сидел рядом с маленькой двенадцатилетней Аликс, и она мне страшно понравилась».
Николаю в то время было шестнадцать. Детство прорвалось в непосредственном — «страшно».
«Маленькая» Аликс вела себя как опытная кокетка (так сказали бы тогда, сейчас, возможно, прибегли к иному сравнению — как лолитка).
«Мы играли и бегали в саду…» — записал Николай в дневнике. Так взрослые бессознательно копируют манеры детей, чтобы не стыдиться переполняющих их чувств.
«Мы с Аликс написали свои имена на оконном стекле в Итальянском домике. Мы любим друг друга…» — записал в дневнике Николай. (От этой надписи в петергофском Итальянском домике не осталось и следа. Зато в замке Вольфсгартен и сейчас можно разглядеть выцарапанное: «Аликс» и «Ники».)
Самозабвенность, с которой маленькая принцесса бросилась к Николаю, совершенно выпадала из ее обычной манеры поведения. Она была крайне застенчивой. Потом, уже после женитьбы Николая на Аликс, недоброжелатели, вспоминая их первую встречу, говорили: «Не иначе как кто-то тогда подучил девочку!»
Николай подарил Аликс в закрепление чувств брошь. Та сначала взяла, потом, как бы испугавшись, вынырнула из придуманной сказки и подарок вернула.

Отрывок из книги Веры Маеровой „Елисавета Федоровна. Биография.“

Я услышала о великой княгине Елисавете Федоровне от отца в начале шестидесятых. Отец, интересовавшийся историей России, увлекся и судьбой Елисаветы Федоровны.
«Русские истории» отца оставались со мной все детство. Я — поздний ребенок. Пятидесятилетний отец казался мне невероятно древним. И какое-то время я считала, что он лично вполне мог быть знаком и с царем Николаем, и с великой княгиней Елисаветой Федоровной. Так же, как с Золушкой или с Котом в сапогах.
Думаю, отец был влюблен в Елисавету Федоровну, в тот ужас и тот неисчерпаемый свет, который излучала ее судьба.
Я тоже полюбила Елисавету. Сначала как почти сказочный персонаж, потом — как реального человека.
Русскому языку меня научил отец — сам русский по матери. Сначала, конечно, по Пушкину, а когда подросла немного, то читая вслух свои записи, комментируя их, не заботясь о том, понимаю я что-нибудь или нет.
Помню, он говорил, перебирая листы бумаги: «Надеюсь, ты разберешь мой почерк. Если не выбросишь все это на помойку». Отец был врачом, и, как у большинства врачей, почерк у него был отвратительный.
Я прочитала записи отца, а потом и многое другое из написанного о Романовых.
Елисавета Федоровна не была первой или даже одной из центральных фигур мемуаров и исследований, ее судьба как будто исчерпывалась несколькими яркими событиями. Вот и приходилось выискивать подробности жизни великой княгини, обнаруживая их иногда в самых неожиданных местах. Например, полстраницы у Немировича-Данченко и несколько строчек у Бенуа представлялись мне большой удачей.
Потом я начала штудировать воспоминания старших и младших современников великой княгини, которые, если и не могли быть с нею лично знакомы, все равно помогали воссоздавать то, что музейщики называют «типовой обстановкой». Нужна была одушевленная среда, в которую я могла бы поместить свою героиню. В дело шли старые путеводители, словари, очерки из истории быта, парфюмерии, садоводства и т.д.
Это пополняло копилку сведений, но мало давало для объяснения мотивов поступков, для возможности связать их в логическую цепь.
Елисавета никак не хотела проявляться. Мне не хватало ее голоса, ее признаний. Даже неосознанных. Долгое время я находилась под гипнозом утверждения Мориса Палеолога о том, что Елисавета Федоровна — неразрешимая загадка. Удобство неопределенности, принципиальной непрояснимости характера великой княгини оправдывало меня — пусть то, что не складывается, разрозненным и пребывает.
Но вот стали доступны письма Елисаветы Федоровны. И моя мозаика сложилась.
В 1994 году появилась книга Любови Петровны Миллер, строго выдержанная в жанре жития — «Святая мученица Российская великая княгиня Елисавета Феодоровна». И в который раз она вышла из тени лишь наполовину: молитвенница, мученица, святая. Впрочем, рамки жития и не позволяют большего. Но ведь это большее — существует!
Мой рассказ намеренно опирается на те же вехи, что и повествование Любови Миллер. Я не спорю с ней — просто пишу и о том, чему в житийной литературе места нет и чему не нашлось места в немногочисленных работах, пытающихся проследить судьбу немецкой принцессы, вышедшей замуж за русского великого князя и погибшей в уральской глуши.
Коллега-филолог однажды спросил меня: «Что ты хочешь: доказать, что Елисавета — святая? Или наоборот?»
Я ничего не смогла ответить. Люди уславливаются о терминах и потом уже не толкуют их.
Моя книга — о женщине из плоти и крови.
Не сомневаюсь, что она победила смерть.
Хочу лишь понять, как ей это удалось.
И последнее. Я бесконечно благодарна всем авторам использованной мною литературы и в первую очередь Любови Миллер, Зое Беляковой и Александру Боханову за помощь, которую они, сами того не подозревая, оказали мне своими исследованиями.

Вера Маерова 3 апреля 2001 года Прага

Забытое иль проклятое теми,
В ком ужас кроткой жертвы не саднит,
Во времени рассыпанное семя
Не прорастет, но Образ сохранит.
И тонкою травою не пробьется,
И зябкой птицей не влетит в окно,
Не заблестит водой на дне колодца,
— Но потому и выживет оно.

Великая княгиня Елисавета Федоровна говорила, что лишь воплощает предначертанное судьбой, старается приблизить неминуемое.
Морис Палеолог, французский посол в России, начиная короткие заметки о Елисавете Федоровне, назвал ее странным существом, чья жизнь «представляется рядом загадок».
Родительская судьба бросает на детей тень более густую, чем хотелось бы и чем может показаться на первый взгляд.
Шекспир дал понять это, доведя коллизию до предельного напряжения, — Гамлету-сыну является тень Гамлета-отца, дальнейшее известно слишком хорошо.