BG diaspora.
Культурно-просветительская организация
болгар в Москве.

Девиз
Наша цель – поиск добрых сердец и терпеливых воль, которые рассеют навязанный нам извне туман недоверия и восстановят исконную теплую дружбу между нашими народами в ее подлинности и полноте.
Апрель 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Мар    
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Волкадин говорит с богом. Рассказ Йордана Йовкова

Стараясь вспомнить, как начались и как зачастили беды в его доме, Волкадин думал и о том августовском вечере, когда после того, как они кончили веять, посреди гумна засиял, точно золотой, большой ворох пшеницы, а на востоке, сквозь клубящуюся пыль, проглянул красноватый месяц. Он работал со своими снохами и их детьми, потому что сыновья его были на войне. Пока переносили пшеницу в амбар, пока разгружали воз со снопами и прибирали то да се, месяц всплыл высоко, побелел и, когда они сели ужинать, было видно как днем. Тогда-то он и сказал:
— Потерпите еще маленько, пока молотьбу закончим. А как вернутся ваши мужья, выделю вас. Все вам отдам, мне ничего не надобно. Хватит с меня и того, что, пока жив, буду к вам наведываться.
Напротив него сидела Милена, самая младшая сноха. Молодая, пригожая, цветущая, глаза ее, как всегда, смеялись, круглое лицо было залито лунным светом. Он глянул на нее, улыбнулся и сказал:
— А Милене дам особо кое-что. А что сейчас не скажу, только когда придет время, дам.

Они поработали на славу, Волкадин разнежился и попросил Милену спеть: „Милен Милене сказывал“. Он любил эту песню, потому что сноху его тоже звали Миленой, а мужа ее, его сына — Миленом. Ему было приятно слушать песню, смотреть на сноху, но становилось жалко Милена, который вместе с двумя старшими братьями сражался на войне, и еще неизвестно было, вернутся ли они оттуда живыми.

А дальше что? Сыновья вернулись целыми и невредимыми, но он не узнавал их: беспокойство поселилось в их душах, они смотрели на всех косо, стали вспыльчивыми и злыми, как затравленные волки. Тяжелые времена наступили, все вспять покатилось, точно сорвавшаяся с горы повозка. Первыми начали отходить войска, отправленные к Констанце и Тулче. Они шли и днем и ночью, и в дождь, и в холод, и в распутицу, голодные, измученные. Солдаты стучали то в одну, то в другую дверь, просили, точно нищие, кусок хлеба. Как поспешно они отступали, сколько горя им пришлось хлебнуть, было видно по тому, что весной, когда снег растаял, дороги, по которым они проходили, забелели костями павшей скотины. Опять вернулись румыны и провели границу там, где она была раньше, как раз перед домами. Село осталось по эту сторону, а половина его угодий — по ту.

Волкадин сдержал обещание и выделил своих сыновей. Да что толку? Не было суждено добро ни ему, ни его сыновьям. Средний сын, Атанас, заболел еще когда вернулся, и уж будто ничего страшного, просто застудился, а слег и больше не встал. Старший Никола— богатырь, видный собой, на которого отец не мог нарадоваться, когда тот — фельдфебель, вся грудь в медалях — приезжал в отпуск, ударился в политику, стал сельским старостой. Был он человек строгий, хотел, чтобы все по праву, по закону делалось, да только кому это понравится, кому хочется идти прямым путем? И однажды вечером, когда он сидел с приятелями в корчме, выстрелили в окно и убили его. Не стало и Николы. Еще одной вдовой в селе стало больше, еще одна черная косынка замелькала по дороге к кладбищу.

Остался меньшой сын, Милен. Ему достались нивы на той стороне, в Румынии, и он жил там — в чужом селе, в чужом государстве. Вроде бы в двух шагах, но ни он не мог наведаться к отцу, ни отец не мог сходить к нему, когда вздумается. У Волкадина вошло в привычку, встав рано поутру и выгнав корову на пастбище — чтоб все же при деле быть, — подниматься на холм, к большому старому вязу. Пока корова паслась поблизости, Волкадин сидел под деревом, прислонясь к его стволу, и смотрел туда, за черту границы. Дети Атанаса и Николы были уже взрослыми, могли работать, и за них он не тревожился. Всеми своими помыслами был он теперь с Миленом. Случалось, что, когда он смотрел через границу, Милен и Милена выходили в поле. Он узнавал их по облику, по походке, если они подходили ближе, по скотине, если они были дальше, и смотрел на них часами. Если же они брали с собой кого-либо из детей, с лица Волкадина не сходила добрая старческая улыбка. Между ними и им пролегла граница, по которой то и дело прохаживались солдаты в синих шинелях и рогатых шапках.

В один прекрасный день село всполошила недобрая весть: в то село, где жил Милен, нагрянули жандармы, били и истязали тамошних мужчин, а потом связали их и куда-то увезли. С большим трудом перебрался Волкадин через границу и отыскал Милена. Когда того вывели к нему из тюремной камеры, сердце старика облилось кровью. Это ли Милен? Это ли его сын? С потемневшим лицом, запавшими глазами, с запекшейся на щеках и на лбу кровью. Взглянул на отца Милен, потупился и — ни слова.
— Скажи мне, Милен, скажи мне, сынок, что ты ничего дурного не сделал, и если ты невинен, хоть и другое здесь царство, я стану ходить, стану хлопотать, тратиться, последнего куска лишусь, а вызволю тебя.
— Нет, отец, — ответил Милен, — ничего плохого я не делал. А меня сгубили, покалечили. Эх, кабы можно было перебраться на ту сторону и там умереть.

Вот о чем думал старый Волкадин каждый день, сидя, как всегда, под вязом и глядя на ту сторону границы. Милена уже не было в живых, но, может, покажется где-нибудь в поле упряжка — одна лошадь белая, другая рыжая, — и он увидит идущую рядом Милену и ее детей. Но поля уже выколосились и были безлюдны. Вокруг только зеленела пшеница, да в ней цвело много-много маков, алых, как кровь.

Волкадин встал и погнал корову в село. Шел, не поднимая глаз, не глядя ни влево, ни вправо. Подойдя к дому, он услышал, что его старшая сноха Кудра с кем- то разговаривает. Волкадин избегал встреч с людьми, но сейчас его словно кто-то толкнул, он вошел и увидел Милену. Женщины поднялись. Милена поцеловала ему руку и заплакала. Заплакала и Кудра. Долго текли слезы по лицу Милены. Только она успокоится, захочет что-то сказать, как грудь ее опять начинает ходить ходуном, и опять прижимает она к глазам передник, утирая слезы. Волкадин, ничего не сказав, вышел из дома. Когда Милена отняла передник от глаз, его уже не было.
— Куда ушел батя? — спросила она. — Я ведь из-за него пришла. Многое ему нужно сказать.
Женщины вышли из дома, стали искать Волкадина. Но его нигде не было.
— Не сердись, Миленка, не кори свекра, — говорила Кудра. — Такой уж он стал… все молчит. Чего ему ни рассказываем, как ни стараемся его развлечь — рта не откроет, ничего не отвечает, молчит. И не со вчерашнего дня он такой, а уже много месяцев.

Женщины вернулись домой, посидели еще, потолковали о том, о сем. Когда речь зашла о Волкадине, Кудра заметила, что их свекор, с тех пор как не стало сыновей, а особенно после смерти Милена, так изменился, что его просто узнать нельзя. В село ни ногой, никого не хочет видеть, ни со своими, ни с чужими не разговаривает. Все село знает: молчит Волкадин. Молчит да и только. И думает. А о чем думает, один господь ведает.
Уже собираясь уходить, Милена сказала:
— Кабы могла, дождалась бы, когда он вернется. Да не могу — те люди, с кем я приехала, спешат. Ты, Кудра, передай ему то, что я тебе сказала: горюю я по Милену, как перед богом говорю, да только что поделаешь… Не от хорошей жизни решилась я второй раз замуж идти. Нашелся человек, люди говорят, что хороший, один только ребенок у него. Не могу я одна. Надо, чтоб в доме мужчина был, добро для детей надо уберечь.Ради них на это решилась. Да и мне, вдове, люди перестанут косточки перемывать. Жаль мне Милена, да что делать? Прошу батю, чтобы простил меня, так ему и скажи.
Не до ворот — до самой повозки проводила Кудра невестку и стояла там, пока та не переехала через границу.

Волкадин вернулся домой затемно. Кудра рассказала ему, зачем приезжала Милена, что говорила. Он молча выслушал ее, слова не промолвил. Поужинав, ушел к себе и, как всегда, лег рано. Но не прошло и двух часов, как он проснулся и открыл глаза. Будто и не засыпал вовсе. И мысли — не со вчерашнего дня, не с позавчерашнего — словно нить с прялки, не обрываясь и не останавливаясь, опять потянулись в его уме.

„Кто они, те, что правят людьми и решают мировые дела, кто дал им такую силу, есть ли у них бог? Разве их не родила мать, разве не умрут они, как и все люди? Как можно устанавливать границы вот так, где попало, чтоб могилы были в одном государстве, а близкие умерших — в другом? Пойдешь к своему брату, сына своего повидать захочешь, а тебя встретит чужой солдат, пришедший сюда бог’ весть откуда, направит на тебя винтовку со штыком и скажет: „Назад!“ Чтоб тебя от своего дома отгоняли? Как же может быть все это, господи, как?
Кто заставил идти брата на брата и сына против отца? Почему добра не увидишь, а зло множится? Побежишь от медведя — наткнешься на волка, увернешься от осы — змея укусит. Нет милости, нет добрых слов, нет уважения. Почему, господи? Почему?

Когда что-нибудь покупают или продают, глаз не спускают с весов. А почему, когда судят человека, когда его жизнь на волоске висит, смотрят сквозь пальцы? Разве люди не понимали, что Милен ничего дурного не сделал, что он прав, что он чист? Почему убивают невинных и угнетают бедных? Почему, господи, почему?

Земля родит сколько и прежде. Почему же есть голодные, почему есть голые и босые? А там, по ту сторону границы, что творится? Чужое берут как свое, в углу, под образами, расселся пришелец и гонит хозяина, отсылает его, словно скотину, в хлев. Старики повесили головы, мужчины молчат, стиснув зубы. Почему в такие смутные времена ты молчишь, господи? Почему?“
Проходят часы. Светает, оконные стекла становятся алыми — всходит солнце. Волкадин встает, выпускает корову и гонит ее на пастбище. На вершине холма он садится под вязом, смотрит на ту сторону границы, смотрит на эту — и мысли его бегут беспрерывно, бесконечно.

Спустя десять дней Милена приехала опять. Потому, как задумчива была встречавшая ее Кудра, она поняла, что ничего хорошего не услышит.
— Все ли передала ты бате? Что он сказал?
— Ох, Миленка. Хоть бы слово вымолвил, уж если доброго не нашел, то хоть бы плохое сказал. А он сомкнул губы и молчит. Говорила я ему, обо всем говорила. Вот, дал мне это…
Она развязала узелок; блеснули золотые монеты — три крупных турецких червонца и десятка два мелких.
— Отдай, говорит, их Милене. Прощаю я ее. Пусть поступает так, как ее господь вразумит.
— Ничего больше не сказал?
— Ничего. И это все, что я слышала от него за весь год.
Милена не взяла денег. Узелок так и остался на полу.
— Я ведь не денег у него просила, — сказала она. — Я хотела, чтоб он доброе слово сказал мне, чтоб напутствовал. Зачем он дает мне это золото?
— Откуда мне знать, Миленка. Я сама об этом думала, и пришло мне на ум, что он такой зарок дал — помнишь, когда мужья наши еще воевали, в молотьбу дело было? Он сказал тогда, что даст тебе что-то. Может, про это говорил.

И Милена вдруг вспомнила тот вечер, да так ясно, словно все опять было у нее перед глазами: светит луна, свекор просит ее спеть „Милен Милене сказывал“. И она заплакала. „Обещал он тогда дать мне что-то, — подумала она, — должно быть, это оно и есть“.
— Я не денег хочу! — воскликнула она опять с болью. — Хочу, чтоб он мне доброе слово сказал, чтобы утешил. Я подожду его. И сегодня, и завтра буду ждать. Нужно мне его увидеть.
Милена в самом деле решила дождаться старика, но, посидев и поговорив с Кудрой, не выдержала.
— Не могу, пойду искать его. Куда он ходит?
— Куда ему ходить? Там, на холме, за селом, ты ведь знаешь, стоит вяз. Вот под ним он и сидит.

Милена поправила косынку на голове и пошла. Когда проходила по селу, никого не видела, никто ей не встретился. Она стала подыматься на холм. Каким добрым, каким мудрым человеком был когда-то ее свекор, думала она. Как умел пошутить, как смешил их, бывало. Ох, и его, и ее тоска бесконечны, как море. Но ничего не поделаешь, что случилось, то случилось, мертвый из гроба не встанет. Почему все-таки он бежит от нее, почему слова не скажет?
Вот она уже на вершине холма, смотрит — под вязом сидит ее свекор. Свесил голову, думает. Или поднимает глаза кверху и глядит — то ли на ветви вяза, то ли на небо.
Милена подошла совсем близко, но он не замечал ее. А когда увидел, оглянулся направо, затем налево, словно искал, где бы от нее скрыться, и встал.
— Батя! Батя! — крикнула Милена.
Волкадин быстро пошел прочь, а она бросилась за ним следом. Стала нагонять его. Он слышал ее шаги, но не обернулся.
— Батя, погоди… Почему ты бежишь от меня? Прошу тебя, батя…
А он продолжал идти, словно был глух. Милена заплакала в голос. Тогда только он обернулся — высокий, с бородой, черной по краям, седой посередине, с тяжелым, углубленным в себя взглядом. И опять ничего не проговорил.
— Скажи мне хоть слово! — с плачем промолвила она. — Почему избегаешь меня?
Волкадин все так же смотрел на нее.
— Хоть словечко вымолви… Вымолви, батя!
Она рванулась к нему. Волкадин поднял руку и остановил ее:
— Ступай себе. Оставь меня. Что я тебе скажу? Не о чем мне говорить. Я говорю с богом…
Повернулся и пошел.

Милена продолжала стоять, ошеломленная, растерянная. И вдруг поняла, что он хотел ей сказать, и не пошла за ним. Поглядела, поглядела ему вслед и побрела в село. По лицу ее текли слезы.

Перевод Е.Зиминой. София Пресс. 1980.